Здравствуйте, Эрик Земмур. Ваша книга «Пять лет впустую» ( Un quinquennat pour rien. Albin Michel, 2016) отправляется от простого постулата о несовместимости ислама с демократией, со светскостью, с республикой, с Францией. Ваши книги возглавляют списки продаж. Значит ли это, что эта проблематика нашла-таки отзыв во французском народе, можно ли говорить, что народ осознал наконец эту проблему?
Думаю, что да. Трудно судить, но народ медленно созревает. Мы способствуем этому, но не мы рождаем эти идеи. Я думаю, что скорее всего это люди нас выбирают. Слушая меня, они думают: «А я тоже так же думаю».
Левые придумали миф о том, что есть духовные вожди, которые формируют народное сознание. А я думаю наоборот. Народное сознание (conscience populaire) существует уже до того, оно латентное, потому что не находит слов, чтобы обозначить то, что ощущает. А тут находятся слова, чтобы нажать на болевые точки (mettre les mots sur les maux). Спрашивают, почему Suicide français имел такой успех. Потому что люди были поражены тем, что книга так близко отразила их ощущения. Я думаю, что роль писателя, интеллектуала, журналиста — это кристаллизировать вот это…
Действительно, есть это созревание, и оно было ускорено терактами. Но если вы внимательно прочитали мою книгу, вы должны были заметить, что для меня теракты не определяют всего, теракты — это даже не самое главное. Мы живем в эпоху триптиха: нашествие — колонизация — конфлаграция. Теракты — это всего лишь третья часть триптиха, я считаю, что две первые более важны. Вся Франция сейчас проживает это. Все эти люди, которые покинули пригороды, центры городов, а также те, кто остались там жить — все видят изменение человеческого пейзажа, видят, что на глазах происходит Великое Замещение народов, говоря словами Рено Камю (Renaud Camus). Я ничего не выдумываю, все это видят своими глазами. Моя роль заключается в том, чтобы проанализировать этот феномен исторически и рационально. Все анализы происходящего, которые я читал до этого, меня не устраивали.
Однако есть класс, остающийся герметически непроницаемым к Вашим словам. Если взять весь спектр политиков от крайне левых до крайне правых, от Меленшона до Марины Ле Пен, все они отрицают мысль о несовместимости ислама с Францией. Как Вы это объясняете?
Думаю, есть несколько причин. Во-первых, если смотреть философски, тут двойной отказ : непризнание того, что человек имеет духовное основание и отрицание эссенциализма. Объясняю. Для всех наших политиков сегодня ( а предыдущее поколение политиков смотрело на эти вещи по-другому) человек — это прежде всего homo economicus, прежде всего потребитель. Вы знаете, я начинал обыкновенным политическим журналистом. Я общался с политиками всех направлений — левыми, правыми. Среди них были и интересные люди, и то, что меня поражало, за исключением двух-трех случаев, это то, что стоило только заговорить на эту тему, они отвечали: «не беспокойся, они все будут покупать Nike ». Я пишу об этом в книге. Эта фраза меня потрясала каждый раз, ибо мне ее повторяли раз сто. Забавно, что почти всегда при этом упоминали Nike . Видите, этот теннисный бренд — это больше, чем Coca-Cola. В наше время ведущим брендом была Coca-Cola. C 80-х годов это – Nike, это символ сегодняшнего потребления. Я думаю, что материализм политиков мешает им видеть, что человек прежде всего —это существо духовное и что ислам отвечает на этот поиск духовности, даже если все они сегодня хотят покупать Nike.
Во-вторых, отрицание эссенциализма. Это удивительно, до какой степени и правые, и левые являются приверженцами сартровского экзистенциализма (раньше это характеризовало только левых) — т. е. постулата о том, что нужно делать то, что выбрал, создать самого себя. Это философия послевоенная, на которую, конечно же, повлияла и революция, но прежде всего это философия послевоенных лет. Этот экзистенциализм, большей частью неосознанный — он присущ нашим политикам и элитам вообще. Таким образом, человек — это продукт самосозидания, для них не существует эссенции, не существует народа, расы (это слово у нас табу), они не признают даже цивилизации! Есть только абстрактные человеческие существа, они взаимозаменяемы, все они могут называться французами, кто угодно может стать французом. То есть нет необходимости ассимилироваться, приобщиться к истории и культуре Франции, это не помешает им получить гражданство Франции. Для меня это неприемлемо. С другой стороны, этот экзистенциалистский подход, т. е. этот анти-эссенциализм, меня не шокирует, потому что лично мои предки, к сожалению, не жили во Франции в эпоху крестовых походов, ибо я — француз «побочный» по отношению к «коренным» французам. Мои предки как раз поработали над собой, совершили эту экзистенциалистскую работу над собой, чтобы ассимилироваться. Я происхожу от другой культуры, от другой цивилизации. (Эрик Земмур родился во Франции, его родители — алжирские евреи, прибыли во Францию в конце 50гг — прим.пер.). Франция меня колонизовала, и я благословляю ее за это, вы видите разницу? И мои предки поработали над собой, чтобы ассимилироваться, потому что раньше все иммигранты так поступали, и на это уходили годы.
Иными словами, мне понятен этот анти-эссенциалистский дискурс, потому что он имеет отношение и ко мне. Но я думаю, что мы пришли к концу этой системы. Как сказал генерал де Голль, можно ассимилировать людей, но не народы. А сегодня мы имеем во Франции народ в народе, т. е. народ с другой моделью — исламом.
А Вы не думаете, что политики уже осознали эту идею о существовании народа в народе, но политики — это не журналисты, это люди, на которых возложена ответственность.
То есть у них власть! В том-то и дело!
Да. Вы не думаете, что они просто хотят сохранить в стране гражданский мир?
Вот именно об этом я и хотел сказать. Есть и третья составляющая — навязчивая идея о том, что нужно во что бы то ни стало сохранить гражданский мир. До генерала де Голля война воспринималась как другой способ делать политику, и война между народами, и даже война гражданская. Сегодня, и вы здесь совершенно правы, мир стал ultima ratio всех политиков, и больше всего на свете они боятся мысли о гражданской войне. Впрочем, это благородно с их стороны, но неблагородно тоже, есть в этом малодушие и низость— потому что это означает «после нас хоть потоп». То есть «пока мы здесь, мы будем делать так, а после нас пусть распутывают как хотят». Таким образом, отвергая мысль о гражданской войне, они не видят, что война иногда является противодействием покорению. Участники Сопротивления 1941-42 годов поднялись на войну, потому что надо было выбирать — или война, или покориться нацистам. Всегда возникают такие моменты в истории, когда нужно выбирать. Сегодня с философской и психологической точки зрения наши политики согласились с тем, что происходит, т. е. приняли для себя идею покорения (Покорение – название последнего романа Уэльбека — прим.пер.) Все, что угодно, только не война — вот их довод.
Вас упрекают как раз в том, что Вы говорите о гражданской войне. Вас даже осудили на штраф в три тысячи евро с формулировкой «за подталкивание к расовой ненависти». Прокурор Парижского апелляционного суда Аннабель Филипп сказала, что Вы «стигматизируете, не делая различий, всех мусульман». Именно в этом вас обвиняют чаще всего. Как говорить о таких вещах, не противопоставляя мусульман остальному обществу?
Я пытаюсь назывть вещи своими именами, не обращая внимания на судебные процессы. Вообще этот вопрос не должен решаться юридически. Французские законы — самые враждебные по отношению к свободе мнений, по сравнению с законами других западных стран. В Англии, в Италии, США нет таких законов, как у нас. Мы — не демократия в либеральном смысле, в смысле свобод. У нас во Франции режим не допускает свободы мнений. Что я могу? Когда на меня подают в суд, у меня есть адвокат, и я защищаю свою позицию. На самом деле все просто: мы путаем причины и следствие. Во время моего последнего процесса, обращаясь к прокурору, я процитировал фразу Жака Бенвиля (Jacques Bainville), произнесенную в 30е годы, которого потом обвиняли в том, что он «подталкивает на войну с Германией». А он только объяснял, что война с Германией неминуема. Потому что был неудачный Версальский договор. Он объяснял, что Германия восстановится, что Франция ослаблена, что Германия в скором времени на нас нападет и нас завоюет. И произошло именно так, как он предсказывал. Все, что он предвидел, случилось: Ренания, Аншлюс, Судеты и т. д. А что было, когда он писал это? Ему не говорили: «Ваш анализ точен» – нет! «Вы делаете правильный анализ» – нет! Ему говорили: «вы подталкиваете к войне с Германией». Он отвечал на это, что демократические государства имеют привычку упрекать тех, кто предсказывает плохие события, в том, что они послужили им причиной. Именно в этом обвиняют и меня.
Тем не менее, то, что Вы говорите, воспринимается всеми как провокация. Вы ведь хорошо знаете систему, в которой Вы находитесь, Вы вращаетесь в ней уже много лет. Например, Вы говорите о необходимости возвращения к «дискриминации» в первоначальном смысле («дискриминировать » – различать, дифференцировать, распознавать — прим.пер.). Дискриминировать — это выбирать, говорите Вы. Вы хорошо знаете, чтобы осмелиться произнести такие вещи сегодня, нужно иметь очень толстую кожу. Люди разучились слышать такое, поэтому понятно, откуда у Вас статус «общественного врага номер один». В то же время это для Вас хорошая реклама.
Да, хорошенькая реклама… Если посмотреть более глубоко, с точки зрения идеологии, есть книга большого специалиста по праву Аруэля (Jean-Louis Harouel), в которой он говорит то же самое, что и я. Это вопрос прав человека и вопрос европейских и французских судей. Сегодня мы уже вышли из настоящей традиции прав человека, это серьезный вопрос, совсем не провокационный. Есть специалисты по праву, которые поднимают этот вопрос сегодня. Профессор Лаво (Georges Lavau), например, говорит, что судьи сегодня взяли на себя роль, близкую к профетической. Видите, я не один говорю об этом. Просто я единственный, кого слышат «массы», как говорили в 60е годы. В этом вся разница. Есть компетентные, серьезные люди, специалисты права, которые поднимают тревогу, видя такую эволюцию права и того, что помпезно называют правовым государством. Я вас отсылаю к последнему интервью Эрве Жювена (Hervé Juvin) Le gouvernement du désir (Правительство желания). Он говорит то же самое. Концепция «прав человека» сегодня уже не та, чем была первоначально, это уже не защита людей от злоупотреблений власти, это уже даже не «Права человека и гражданина», там хоть речь шла о защите человека от беззакония. Сегодня то, что мы называем «правами человека» – это правление, царствование, это абсолютная власть личности, которая творит самое себя (qui s’autocrée). Это есть самосоздание личности, которая разрушает общество, нацию в целом. Понимаете? И судьи защищают это. «Права человека» сегодня есть беспрерывное самосоздание личности, которая разрешает себе все, которая считает себя центром мира, пренебрегая культурной и социальной средой, культурным наследством, тысячелетними корнями старых наций, таких, как Франция, и не только. Об этой религии «прав человека» говорил Марсель Гоше (Marcel Gauchet) еще тридцать лет назад, о ней с осуждением говорил Режис Дебре (Régis Debray), а он из левых. Многие не хотят видеть, что ислам ловко пользуется этим, во имя «прав человека» он навязывает нам свое видимое присутствие (visibilité) в общественных местах, успешно навязывает свое господство во многих пригородах или городах-сателлитах. Когда мы им говорим: «Вы не имеете права заставлять женщин носить паранджу или буркини, вы не имеете права одеваться, как в седьмом веке», они отвечают: «А у нас свобода личности! Права человека!» И это при том, что ислам — это система, которая организует жизнь общества совершенно тоталитарным образом. Ислам — это политическая и юридическая система, при которой личность сжата в тиски, личность не имеет права на автономность. Ислам очень хорошо понял, что слабость западного общества как раз в этой новой концепции прав человека, которая стала религией прав человека. Вот знаменитая фраза Эль Карадави, египетского богослова, связанного с «Братьями-мусульманами»: «С помощью ваших демократических законов мы вас колонизуем, с помощью наших коранических законов мы будем над вами господствовать». Все так просто! Программа проста! Если мы не пересмотрим эту религию прав человека, нам придется покориться исламу. Я говорю, что нам предстоит сделать выбор.
Вы говорите больше как зритель, а не как участник. Вы говорите, что нужно отказаться от религии прав человека. Но как это сделать конкретно?
Просто. Выходим из состава ЕСПЧ (Европейский суд по правам человека – прим.пер.), принуждаем к новой реформе Конституции, чтобы воспрепятствовать Конституционному Совету и другим судам пользоваться преамбулой знаменитой Декларации прав человека для принятия законов. Еще генерал де Голль и Мишель Дебре намеревались это сделать, но в 1971 году возник юридический путч. Я рассказываю об этом в моей книге Французское самоубийство (Eric Zemmour. Le suicide français. Albin Michel, 2014). Например, мы хотим отменить закон о восстановлении семьи (именно этот закон позволяет сотням тысяч алжирцев и марокканцев обосноваться во Франции — прим.пер.), но на это наложен запрет статьей №8 Европейской конвенции прав человека. Но если мы вышли из ЕСПЧ, нам нечего бояться. Затем нужно сделать референдум. Ибо всех этих судей Госсовета, Кассационного суда — всех этих всемогущих судей, которые взяли на себя роль пророков, говоря словами профессора Лаво, – их можно побороть только с помощью референдума. Это единственный способ. Референдум — это юридическая база, это единственное оружие, которым можно победить. Только политики не осмеливаются идти против судей, потому что не осмеливаются восстать против Евросоюза, и не осмеливаются восстать против Евросоюза, потому что боятся медиа. Это такой простой и понятный треугольник.
Мы говорим тут о разных треугольниках, и вот тут есть еще один треугольник, сформированный тремя авторами, поборниками «дела народа» (Дело народа — название последней книги Патрика Бюиссона —прим.пер.): Земмур, де Вилье, Бюиссон. Все трое вы утверждаете, что вопрос идентичности стал сегодня центральным для французов. Однако мы не увидели подтверждения этому во время праймериз правых и центристов. Саркози, сделавший осью своей кампании вопрос идентичности, потерпел фиаско. Может, Вы ошибаетесь, утверждая, что именно этот вопрос стоит сегодня в центре всего?
Нет, не думаю. Я вам скажу, почему. Что сделал Саркози? Нужно понять, в каком контексте проходила эта предвыборная кампания. Политики, медиа, телевидение постарались обойти молчанием вопрос идентичности и вопрос ислама. Вы заметили, конечно, что важнейшие медиа об этом не говорили, это очень любопытно. Больше всех и громче всех на эту тему говорил Саркози. Но как? Саркози отличают две особенности. Прежде всего, он уже два раза участвовал в предвыборной кампании, в 2007м и в 2012м, и за этот промежуток он не подтвердил делами всего того, что говорил. Он не отменил воссоединение семей, не отменил права для родившихся во Франции автоматически получать гражданство (le droit de sol – дословно «право почвы» – прим.пер.), при нем по-прежнему наплыв легальных иммигрантов достигал 200 тысяч в год…
Но он создал Министерство Идентичности.
Да, Министерство слов! Это были лишь слова, он ничего не сделал. И избиратели прекрасно об этом знали. Во-вторых, это была кампания, как вы сказали, «Бюиссон без Бюиссона» (Патрик Бюиссон был советником Саркози во время его президентства, именно он был вдохновителем анти-иммиграционного дискурса Саркози — прим.пер.). Саркози провел свою кампанию довольно топорно. То есть тактическая цель была настолька видна, что невозможно было поверить в искренность его слов. В принципе, то, что он говорил и что шокировало левые масс-медиа, о двойной порции картошки фри в школьной столовой (Саркози сказал, что, если школьник, выходец из мусульманской семьи, не хочет брать блюдо из свинины, пусть берет двойную порцию картошки фри, мы не будем вводить специально для мусульман меню халяль — прим.пер.) и фразу «наши предки — галлы» – все это он сказал разумно и правильно. Когда он говорит, что в школе он не изучал ни истории Венгрии, ни венгерского языка (по отцу у Саркози венгерские корни — прим.пер.), а изучал историю Франции и французский язык, (то есть не нужно вводить в школе изучение истории и языка стран, поставляющих иммигрантов, ибо это станет тормозом к их ассимиляции — прим.пер.), он совершенно прав. Именно так всегда и делалось во Франции. Когда он говорит, что не нужно, чтобы в школьной столовой был отдельный стол для мусульманских детей и отдельный для еврейских, он совершенно прав. Хотя во многих школах (Сен-Дени тому яркий пример) уже давно нет еврейских детей, потому что евреи давно уже покинули мусульманские кварталы, ибо антисемитизм там просто зашкаливает. То есть там все просто, там остались одни мусульмане.
Когда Саркози говорит это, он безусловно прав. Но он делает это так, как будто хочет всем показать, что делает это из тактических целей. Я поражен, здесь нужен психоаналитик, чтобы проанализировать его поведение. И это поняли все. Вспоминается здесь его знаменитая фраза о «большом красном пятне, бросающемся в глаза». Было настолько очевидно, что он говорил все это только для того, чтобы перетянуть к себе избирателей Марин Ле Пен. Он даже открыто говорил журналистам, в том числе и левым: «Если я не буду говорить этого, вам же будет хуже, они проголосуют за Front National ». Все это было настолько шито белыми нитками, что понятно, почему он проиграл. Это почти трогательно у Саркози, настолько он не умеет прятать свои тактические ходы.
Думаете ли Вы, что правые сделали правильный выбор, сделав ставку на Фийона? Фийон тоже кое-что сказал об исламе.
Вот-вот. Франсуа Фийон поступил более умно. Раньше он говорил только об экономических вопросах, а за три или четыре недели до первого тура он выпустил книгу об исламском тоталитаризме. Обратите внимание, не об исламистском тоталитаризме, а об исламском. Людей, осмеливающихся сказать такое сегодня во Франции, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я, например, всегда утверждал это, что ислам и исламизм — это одно и то же. Фийон говорит в своей книге, что хватит нападать без конца на католическую церковь, проблемы в стране не от католической церкви, а от ислама. Фийон точно выбрал нужный момент. Тогда еще не думали, что он победит в первом туре, и эта книга прошла не замеченной левыми. Но в то же время его мнение по этому вопросу услышали те, кто хотел его услышать. Ну а теперь, когда он вышел во второй тур, все будут нападать на него по этому вопросу..
Он сказал об этом очень умно и в нужный момент, но все-таки не так, чтобы совсем обжечь себе крылья. Только сейчас, поскольку он вышел победителем, ему стали клеить всякие ярлыки, а тогда, когда он был четвертым в опросах, его услышали те, кто хотел тогда его услышать, и не заметили те, кто не должен был в тот момент его услышать. То есть патруль политкорректности в тот момент его проморгал. А теперь, поскольку он победил, теперь все на него навалились — Libération, Le Monde (т. е.левые издания — прим.пер.), и Жюппе тоже критикует его с левых позиций.
Олланд ведь тоже сказал, что существует проблема ислама.
Он сказал даже еще лучше. То, что он сказал, это довольно ошеломляюще. Он сказал, что есть проблема ислама и что слишком много исламистов во Франции и мы рискуем прийти к partition, разделу страны (partition — раздел, деление — прим.пер.). Я лично предпочитаю слово sécession (sécession — отделение, отпадение части территории — прим.пер.). У каждого свое определение. Partition — мы знаем, что это такое. Это Ливан, это Югославия, это война. Или мы согласимся на partition, или мы встаем против. Меня потрясло — вдвойне потрясло — то, что, во-первых, Олланд совершенно трезво смотрит на вещи. Все-таки он глава государства, он должен быть информирован, это минимум. Он точно знает, что во Франции есть десятки Моленбеков, куда не проникает полиция, где нет закона. Хотя, точнее сказать, это не зоны, где нет закона, как принято говорить (zones de non-droit), а это зоны, где господствует закон исламских каидов, исламских главарей. Там господствует шариат: женщинам нельзя одеваться по-европейски, иначе им же хуже, пусть потом не жалуются. Там действует нечто вроде комендантского часа, то есть вечером женщинам и приличным людям не стоит выходить на улицу и поздно возвращаться. Полиция не заходит в эти районы. Там трафик наркотиков, эти люди сами нападают на полицию. Все больше и больше людей одеваются на исламский манер или вынуждены это делать, чтобы их оставили в покое. Там нельзя купить спиртных напитков, тебя оскорбят или начнут воспитывать. Это наша сегодняшняя реальность во многих кварталах и пригородах Франции. В Англии, кстати, тоже, хотя об этом предпочитают молчать. В Лондоне, в определенных кварталах, прогуливаются молодые люди в формах, на которых написано «Islamic Police » (точнее, «Sharia Police » – прим.пер.). Все это существует. То есть, если я об этом знаю, Олланд должен об этом знать лучше, чем я. Хорошо,что он знает, но ведь он для того и глава государства, чтобы избежать partition ! Если бы я был президентом, я бы сделал все, чтобы этого избежать, для наших детей. Это его прямая функция. Если вы констатируете факт и ничего не делаете, вы примирились с этой идеей. Вы соглашаетесь на то, что Франция рано или поздно будет поделена. Это ваш выбор.
Еще один момент. В Вашей книге Вы нападаете на Front National, говоря, что Филиппо( Philippot — вице-президент FN — прим.пер.) – это почти Меланшон ( Melenchon — лидер крайне левых — прим.пер.). Вы говорите, что лидеры FN ошибаются, делая ставку на суверенитет Франции (т. е. выход из Евросоюза — прим.пер.), тогда как это дело, по-Вашему, уже проиграно. Но ведь нельзя отстоять идентичность без суверенитета, и, может быть, нам еще удастся отвоевать наш суверенитет?
Я не говорю, что эта борьба окончательно проиграна. Я говорю, что она была проиграна 25 лет назад (имеется в виду Маастрихтский договор 1992 года, положивший начало Европейскому Союзу — прим.пер.). Я не говорю, что невозможно вновь завоевать суверенитет. Я не говорю, что нет необходимости бороться за суверенитет. Я говорю, что сегодня, к сожалению, не 1992 год. Сегодня уже не ставится вопрос — за или против Маастрихта. Мы тогда проиграли эту битву. А сегодня передовая линия борьбы — это борьба за нашу европейскую, французскую идентичность. Мы подходим к критической черте — и этому способствует высокая рождаемость в мусульманских семьях, отсутствие границ, а также все наши законы, которые не дают нам бороться с этим и которые мешают нам даже ассимилировать новоприбывших. Нужно осознать, что в составе нынешней Европы под знаменами мультикультурализма мы не сможем ассимилировать даже тех, кто хотел бы этого. Вы знаете, что Государственный Совет продвигает новую концепцию — инклюзивное общество (société inclusive), что означает отказ не только от ассимиляции, но даже от интеграции мусульман в западное общество. Inclusion -это означает, что каждая коммуна (communauté) организует свою жизнь как ей нравится. Это означает, что коренные французы должны адаптироваться к новоприбывшим культурам и помочь им пустить здесь корни и жить на их манер. Вот что значит «инклюзивная Франция» (la France inclusive) . Вот вам уже и разделение Франции, вот вам и partition . Я думаю, что Front National ошибается – борьба за выход из Европы сейчас не самое важное, не самое неотложное. Марин Ле Пен говорит, что ислам не противоречит Республике, но она ошибается. Я понимаю, она это говорит, чтобы опять же «сохранить мир в стране». Думаю, ей это не удастся. Это иллюзия. Это как мой пример с Бенвилем в 30е годы. Это напоминает остроту Черчилля о том, как так называемые миротворцы пытались противостоять тоталитаризму, прикармливая крокодила в надежде, что он съест их последними. Она взяла сейчас в качестве слогана своей кампании «La France apaisée» («умиротворенная Франция»). Таким образом, она выступает как раз в роли того миротворца, который прикармливает крокодила, но крокодил потом съест его тоже.
Вы беспощадны к ней. Вы говорите, что ее слоган напоминает политику Чемберлена против Гитлера.
Так оно и есть. Это она выбрала слово «умиротворение». Слово говорит само за себя.
А как Вам другой ее слоган – «Во имя народа»?
Этот намного лучше. Может быть, она услышала мое мнение. Мы для того здесь и находимся, чтобы помогать друг другу разрабатывать идеи. Мы обмениваемся мнениями, и это помогает нам продвигаться вперед. Я тоже прислушиваюсь к тому, что мне говорят, много читаю. Слоган «во имя народа» намного лучше, по одной простой причине. Сегодня мы присутствуем при решительном наступлении на народ, на идею народа. Сегодня, во имя прав человека, народам велено раствориться в глобальной магме, в псевдоуниверсалистской, консьюмеристской магме (вспомните мой пример с Nike). Понятия народа для наших элит уже не существует. Вы заметили, наверное, что сегодня говорят скорее fiction du peuple, т. е. внушают мысль, что идея народа — это скорее вымысел. Наши политкорректно мыслящие считают, что это фикция. Заметили ли Вы, что после Brexit и Трампа у нас пытаются делегитимизировать народ и то, что за ним стоит — всеобщее избирательное право? Наши элиты внушают нам, что те, кто голосовал за Brexit и за Трампа — это идиоты. Т.е. народ не заслуживает чести голосовать. Мы вернулись к временам Гизо и Луи-Филиппа и к дебатам той эпохи о suffrage censitaire. Чувствуется желание элит ограничить народ в его избирательном праве, потому что народ голосует не за тех, кого надо, он голосует против интересов элит. Это потрясающе! Это означает: вы подвергаете сомнению легитимность народа, вы сомневаетесь в ценности и необходимости народного волеизъявления. Таким образом евросудьи начинают придумывать новые законы, чтобы еще больше укрепить свою власть. Что такое сегодня слово «популизм»? В устах политкорректно мыслящих это оскорбление. А что такое «популизм» на самом деле? Это когда народ пытается выжить, т. е. попросту не умереть. Нужно осознать, что идет война, и не на жизнь, а на смерть. Эта война ведется глобализированными элитами, которые реорганизовали мировую экономику согласно своим интересам, согласно своему образу жизни. Элиты проживают в больших городах, их политика направлена на то, чтобы притянуть новое население, которое я называю peuple de remplacement — замещающее население, которое будет служить им для доставки на дом пиццы, суши, нянями для их детей… Видите, главное здесь — это экономический интерес. Потому что «коренные народы» – peuples de souche — т. е. коренные итальянцы, англичане, немцы, не хотят этой работы. Так говорят они себе в оправдание. Да, нынешние европейцы — это продукт веков классовой борьбы за права, они создали себе права и не хотят такой работы.Тогда как люди, прибывшие с Юга, где большая рождаемость, никогда не знали там у себя никаких прав. То есть они просто счастливы обосноваться в наших городах и работать в ресторанах, кафе и т. д. Вы понимаете, экономическая логика здесь проста — есть народ, который стал лишним, и есть народ, горящий желанием его заместить. Западные элиты всемерно способствуют этому замещению коренных народов новыми.
Итак, ваше трио — Земмур, Бюиссон, де Вилье выступает за «дело народа» (La cause du peuple — название последней книги Патрика Бюиссона — прим.пер.). Думаете ли Вы, что ваши идеи повлияют на президентские выборы 2017 года? Может быть, все-таки имеет смысл голосовать за Марин Ле Пен, так как она хочет провести референдум о выходе из Европы? Может, все-таки нужно начать что-то делать? Нужно сказать, что есть также люди, которые хотят Вас видеть в числе кандидатов на президентские выборы.
Да, мне не раз предлагали выставить свою кандидатуру. Действительно, это приятно — видеть людей, которые думают, что я могу что-то изменить, которые мне доверяют, верят, что я мог бы улучшить или спасти ситуацию. Однако нужно признать, что страна сегодня в политическом тупике – это наш диагноз вместе с Бюиссоном и де Вилье. То есть нет такой политической силы, которая выразила бы эту социальную и идеологическую необходимость. Вот в чем проблема. Думаю, что Марин Ле Пен способна отчасти разрешить проблему, но лишь отчасти. Она представляет народного избирателя, она набирает наибольшее количество голосов среди «classe populaire ». Это означает, что мы ничего не решим без участия Front National и без Марин Ле Пен. И в то же время 70 процентов населения против нее. Парадокс здесь в том, что, согласно опросам, 70 процентов населения, т. е. больше, чем все избиратели правых партий плюс избиратели FN вместе взятые — очень обеспокоено вопросом ислама. Видите, сталкиваются эти два разных 70 процентов. Против Ле Пен выступает 70 процентов — это мы видели на примере недавних региональных выборов, может быть, увидим и на президентских, не знаю — и в то же время 70 процентов думают так же как она (во всяком случае, так это всем представляется). Видите, это то, что я называю политическим тупиком. Как из него выйти? Признаюсь, не знаю. Я думал, до победы Фийона, что от этих президентских выборов 2017 года не будет никакой пользы для страны. Я думал, что они послужат всего лишь ускорению процесса объединения всех либералов — правых и левых — в одну партию, т. е. Жюппе, Макрон, Вальс, НКМ (Натали Косцюшко-Моризе — прим.пер.) – все они думают одинаково, их программы схожи между собой (Жюппе и НКМ формально принадлежат к правым, а Макрон и Вальс — к левым — прим.пер.)
И Вы ошиблись?
Нет. Я думаю, что либерализм вернулся в лагерь левых. Либерализм тогда перешел в лагерь правых из-за коммунизма, но он был рожден в лагере левых в ХIX веке — вспомните Бенжамина Констана — и теперь он туда же возвращается. Т.е. либерализм опять становится левым. И это освобождает место для правых католико-бонапартистского направления. В 19 веке правым не удалось объединиться, т. е. создать альянс монархистов, католиков, бонапартистов, все они тогда передрались между собой и не смогли, как в Англии, прийти к умному консерватизму. Вспомните историю Франции — развал монархии после 1875 года и так далее. Может быть, сейчас правым предоставляется возможность утвердиться на католико-бонапартистских позициях. В лице Фийона мы видим либеральный консерватизм, который ищет себе проявления. Я не говорю, что он разрешит все проблемы, наоборот. Кстати, простые избиратели за него не голосовали.
И последний вопрос. Думаете ли Вы, что сейчас во Франции усиливается давление на свободу слова? Вас ведь преследуют за Ваши выступления, приписывая Вам «призывы к расовой ненависти против мусульман», а теперь еще и за «апологию терроризма», т. е. в пользу мусульман — таким образом обвиняют в совершенно противоположных вещах.
Да. Не худо бы им сначала прийти к согласию, в чем меня обвинять.
Вы чувствуете ужесточение по отношению к свободе слова?
Да, конечно, чувствую. Хотя бы на примере того, как СМИ приняли мою книгу « Самоубийство Франции» три года назад ( Suicide français, изд-во Albin Michel, 2014 – прим.пер.) и как они встретили мою последнюю книгу «Пять лет впустую. Провал президентства» (Un quinquennat pour rien, изд-во Albin Michel, 2016 — прим.пер.). Тогда все говорили, что я был приглашен для обсуждения моей книги на все телеканалы, что было неправдой — ибо есть люди, которые не продали более двух тысяч экземпляров своих книг, а были приглашаемы чаще меня. Хотя нужно признать, меня приглашали довольно часто, притом на крупные госканалы, которые имеют большую аудиторию. То есть это было выгодно обеим сторонам: я мог публично выражать свои идеи, а они имели с этого много зрителей. Теперь же, касательно моей последней книги, этого взаимовыгодному сотрудничеству пришел конец: общественным каналам приказано меня больше не приглашать. Это совершенно очевидно, я сам слышал об этом. То есть принцип привлечения наибольшего количества зрителей уже не действует, его прекратили волевым решением. Они делают все, чтобы я не мог больше выступать по телевидению. Исключение — это мои сегодняшние работодатели журнал Figaro и каналы RTL и BFM, которым я действительно признателен, потому что они принимают меня, несмотря на то, что я вызываю несогласие. Они не отвергают интеллектуальную конфронтацию.
Другие же систематически мне отказывают в предоставлении эфира. Ясно видно, что они пытаются лишить меня голоса. Это понятно, логично с их стороны. Потому что люди все больше и больше осознают эту реальность, о которой я говорю. А они хотят этому воспрепятствовать, это в их интересах заставить меня замолчать.
Один из журналистов (журналист из Libération — прим.пер. ) назвал Вас «гуру ультраправых». Он пишет, что Ваш дискурс «становится все более и более тошнотворен» и недоумевает, как это возможно, что Вы остаетесь по-прежнему колумнистом некоторых изданий? Думаете ли Вы, что осуждение канала I-télé, который незаконно лишил Вас телеэфира, явится примером, способным их приостановить ?
Нет, конечно. Они будут продолжать требовать моей головы. В случае с I-télé это ведь редакция потребовала меня убрать, что же касается RTL, то и здесь редакция регулярно требует моей головы. Хочу засвидетельствовать свое уважение руководителям этих телеканалов, они не уступают давлению. Они высокого мнения о своем канале, о свободе слова, они уважают своих зрителей. У них высокое представление о профессиональной чести. Поэтому я хочу высказать им здесь свое уважение. Не знаю, сколько это продлится, думаю, они все-таки не сдадутся.
У меня такое ощущение сегодня, что меня везде хотят запретить. Есть люди, которые публично об этом заявляют, они прямо говорят, что хотели бы, чтобы меня лишили работы и возможности выступать. Они не скрывают своих намерений.
Патрик Бюиссон называет официальную систему масс-медиа «doxa conformiste ». Мы видим избрание Трампа, которое свершилось как раз вопреки этой «конформистской доксе », т. е. благодаря социальным сетям. Может быть, стоит все-таки выйти из этой официальной системы масс-медиа?
Я принадлежу к предыдущему поколению, я воспитан на книгах и на некоторых хороших телепрограммах. Все, что пишут в интернете от моего имени — это не я, я с ними не знаком. Писать твиты — это пока меня не интересует. Я не враждебен этой инфосфере, это интересно, но я пока не спешу окунуться в это.
Вам удается жить как раньше, свободно ходить, прогуливаться? Вы не изменили своего образа жизни в связи с тем, что происходит вокруг Вас? (Земмуру и его семье неоднократно угрожали — прим.пер.)
Я пытаюсь жить как раньше, пытаюсь ничего не менять. Надо продолжать как прежде. Я пытаюсь жить как все. Это очень важно — крепко стоять на земле. Кроме того, я работаю над новой книгой. Говоря в общих чертах, это будет книга об истории Франции. Нам предстоит, говоря терминами Грамши, «культурная битва», и эта битва будет происходить отныне в области осмысления истории нашей страны. Ожидается массивное наступление политкорректной идеологии, которая будет стремиться навязать нам свою интерпретацию истории. Уже сейчас идет девальвация понятия «roman national » (положительное понимание истории Франции как истории создания французской нации, понимание, которое учит любить свою страну — прим.пер.). Левые не принимают такого взгляда, они интерпретируют историю страны как «histoire-monde » («история – мир» – прим.пер.), т. е. рассматривают Францию и ее историю на фоне остального мира, ибо не хотят, как они говорят, чтобы Франция «закрылась в самой себе» («repliée sur elle-même » – прим.пер.). Они придумывают сейчас новую историю Франции, которая не будет иметь ничего общего с настоящей тысячелетней ее историей и которая будет гороздо лучше соответствовать новой реальности мультикультурализма . Вы понимаете, о чем я говорю? То есть они придумают нам новую политкорректную историю, вполне корректную по отношению к исламу, по отношению к феминизму, по отношению к гомосексуалистам и т. д. Я уже отчетливо это предвижу!
Вы готовите реванш Бенвиля?
Совершенно верно. Я готовлю ответное наступление, сегодня это жизненно необходимо нам всем.
Спасибо!
Источник: https://www.youtube.com/watch?v=OgefOF2Lsyw
Французский взгляд 