Mois : Mai 2020

От переводчика:

Мишель Уэльбек давно уже рассорился с журналистами и даже не проводил кампанию по продвижению своей последней книги «Серотонин». Это однако не означает, что он порвал с миром и удалился в свою «башню из слоновой кости». Напротив, Уэльбека очень близко интересует все, что происходит с человеком и человечеством. Недавно он написал свое письмо-размышление о том, каков смысл происходящего с нами в связи с пандемией коронавируса. И о том, что с нами будет завтра. Письмо это было прочитано на радио France Inter 4 мая 2020 года.

Уэльбек (на то он и провидец, да продлит Господь его дни) не предрекает ничего хорошего. Но в то же время говорит (как и в «Покорности»), что резко пугаться не стоит –  сильных потрясений не будет, все будет тихо и спокойно ухудшаться, согласно давно намеченной тенденции. Так что особо не переживайте, вы еще успеете немного пожить и успеете привыкнуть к худшему.

«Будет хуже, но жить пока еще можно». Итак, enjoy!

Будет то же самое, но немного хуже

Ответ нескольким друзьям

3 мая 2020

Надо признать, что большинство электронных писем, которыми мы обмениваемся в эти недели, имеют своей целью в первую очередь проверить, что адресат не умер или не находится в состоянии перехода в иной мир. Но, убедившись, что с ним все в порядке, все-таки хочется обменяться чем-то интересным – что не так-то легко сделать, потому что этой эпидемии удается быть одновременно и пугающей, и скучной. Банальный вирус из разряда гриппов (что не поднимает его в наших глазах), с непонятными условиями его выживания, с расплывчатыми характеристиками – то безобидный, то смертельный, и вдобавок даже не передающийся половым путем! В общем, вирус «без свойств». Несмотря на то, что эта эпидемия уносила ежедневно несколько тысяч жизней во всем мире, она тем не менее производила любопытное впечатление не-события. Кстати, уважаемые собратья по цеху (некоторые из них, что ни говори, действительно достойны уважения) не очень-то и интересовались самим коронавирусом, они предпочитали писать о самоизоляции. Мне бы хотелось здесь внести свою лепту в дополнение к некоторым уже высказанным наблюдениям.

Фредерик Бегбедер, пребывающий в Гетари, что в Атлантических Пиренеях, заметил, что писатель в любом случае живет более или менее изолированно. Писатель живет, как отшельник, со своими книгами, карантин почти ничего не меняет в его образе жизни. Совершенно с тобой согласен, Фредерик, с точки зрения человеческого общения он не меняет практически ничего. Но есть один момент, о котором ты забываешь (очевидно потому, что живя за городом, ты являешься меньшей жертвой запрета): дело в том, что писателю требуется ходить.

Эта самоизоляция мне кажется идеальным моментом для окончательного разрешения старого спора между Флобером и Ницше.  Флобер где-то утверждает (не помню точно, где), что хорошо думается и пишется только сидя. На что Ницше разражается протестами и насмешками (тоже не помню, где именно) и даже доходит до того, что обзывает Флобера нигилистом (то есть происходит это как раз в то время, когда он начал употреблять это понятие как попало). Сам Ницше создавал свои творения в процессе ходьбы и считал, что все, что не создано таким образом – бездарно (кстати, сам он всегда был дионисийским танцором). Вряд ли меня можно уличить в излишней симпатии к Ницше, однако тем не менее я должен признать, что в нашем случае прав скорее он. Пытаться писать, если у вас нет возможности шагать несколько часов в день быстрым шагом, решительно противопоказано: накопленное нервное напряжение не рассеивается, мысли и образы продолжают болезненно вращаться в бедной голове автора, который вскоре впадает в раздражительность, а то и становится похожим на помешанного.

Единственное, что действительно при этом имеет важность – это ритм, механический, машинальный ритм ходьбы, который нужен не для рождения новых идей (хотя это тоже может попутно произойти), но для успокоения конфликтов, вызванных шоком идей, рожденных за рабочим столом (нельзя сказать, что Флобер тут совсем не прав).  Когда Ницше говорит о своих идеях, рожденных на скалистых склонах окрестностей Ниццы, или в лугах швейцарских Альп, его немного заносит в сторону: пейзажи, которые мы «проходим», менее важны, чем пейзаж внутренний – за исключением того случая, когда вы составляете путеводитель.

Катрин Мийе (вообще-то она скорее парижанка, но по счастью, в тот момент, когда вышло распоряжение о самоизоляции, оказалась в Эстажеле, в Восточных Пиренеях). Настоящая ситуация досадным образом напоминает ей «антиутопическую» сторону одной из моих книг – «Возможности острова».

И тогда я подумал, что это действительно хорошо – иметь читателей. Потому что мне-то самому это не пришло в голову, а ведь эта параллель просматривается совершенно ясно! Кстати, когда я думаю об этом сейчас, я понимаю, что именно так представлял себе тогда вымирание человечества. Ничего зрелищного, как это показывают в фильмах-катастрофах, наоборот – что-то обыденное, привычное. Люди, живущие каждый в своем отсеке, без физического контакта с себе подобными. Разве что перекинутся иногда несколькими фразами посредством компьютера, а потом и эта переписка угасает.

Эмманюэль Каррер (Париж – Ройян* похоже, он нашел уважительный мотив для перемещения) задается вопросом: вдохновит ли этот период на интересные книги?

Я тоже задавался этим вопросом. Я серьезно размышлял над этим, но на самом деле так не думаю. О чуме было написано много – и это на протяжении многих веков. Чума сильно интересовала писателей. А вот тут сомневаюсь. Начну с того, что ни полсекунды не верю заявлениям типа «В пост-ковидном мире все будет по-другому». Наоборот, все останется в точности как было. Примечательно, что протекает эта эпидемия совершенно «нормально». Запад не создан для того, чтобы продолжаться вечно, согласно неизвестно какому божественному закону, он не может бесконечно оставаться самой богатой и самой развитой частью мира. Всему этому уже пришел конец, причем уже некоторое время назад, и это ни для кого не сенсация. Если рассмотреть вопрос поближе, в деталях, то Франция справляется с эпидемией чуть лучше, чем Испания и Италия, но хуже, чем Германия. В этом тоже нет большой неожиданности.

Наоборот, коронавирус будет иметь главным результатом ускорение некоторых мутаций, которые уже начались до него. Весь этот технологический прогресс и новые социальные «практики», будь то малозначительные (просмотр фильмов на дому, бесконтактная оплата), или серьезные («удаленная работа», покупки в интернете, соцсети) – имели главным последствием (главной целью?) уменьшение количества материальных контактов, прежде всего человеческих связей. Эпидемия коронавируса предоставляет этой глубинной тенденции великолепный raison d’être – похоже, действительно,  что человеческие отношения подверглись «моральному износу». В связи с этим мне приходит в голову потрясающее сравнение, на которое я наткнулся в тексте некоей группы активистов, выступающих против искусственной инсеминации. Эта группа называет себя «шимпанзе будущего». Я нашел их в интернете – я никогда не говорил, что интернет имеет только плохую сторону. Итак, цитирую:

«В ближайшем будущем производить детей на свет естественным образом, бесплатно и не «запрограммировав» их появление заранее, будет казаться таким же странным, как пытаться передвигаться автостопом не прибегая к  web-платформе».

Да, мы имеем те утопии, которые заслуживаем – сovoiturage (бла-бла кар – прим.пер.),  colocation (съем квартиры вдвоем или втроем-вчетвером – прим.пер.)**… Но оставим это.

Было бы также неправильно утверждать, что, как мы слышим отовсюду, «мы вновь открыли для себя трагическое», то есть смерть, конечность человека и т.д.  На самом деле вот уже больше полувека мы наблюдаем тенденцию, великолепно описанную Филиппом Арьесом – тенденцию прятать смерть, делать ее невидимой, насколько это возможно. Действительно, никогда еще смерть не была такой незаметной, как в эти последние недели. Люди умирают в одиночестве в своем гостиничном номере или в домах престарелых, их тут же хоронят или кремируют. Кремация, кстати, больше соответствует духу времени.  Люди умирают почти секретно, без свидетелей, никто не приходит проститься с телом. Эти жертвы сводятся в отдельную статистическую группу ежедневных смертей. Тревога среди населения растет пропорционально увеличению общей цифры жертв – в этом есть что-то странно-абстрактное.

Другая цифра получила большую важность в эти дни – это возраст больных. До какого возраста имеет смысл лечить и реанимировать? До 70, 75, 80 лет? По всей видимости, это зависит от региона мира, в котором вы живете. Но в любом случае никогда раньше с такой спокойной откровенностью не признавали, что жизнь разных людей имеет разную ценность. Что начиная с определенного возраста – с 70, 75 или 80 лет –  вы как бы уже почти мертвы для общества.

Все эти тенденции, как я говорил выше, существовали еще до коронавируса. И сегодня они подтверждаются с новой зримой очевидностью. Мы не проснемся, после окончания самоизоляции, в новом мире. Это будет тот же самый мир, только немного хуже.

*Уэльбек подтрунивает здесь над Каррером, который, видимо, умудряется проводить самоизоляцию и в Париже, и в Ройяне (город на Атлантическом побережье).

**Хочется продолжить список: coworking, coliving, co sleeping…Прим.пер.

Перевод был осуществлен для  Fitzroy Magazine: https://fitzroymag.com/cultura/pismo-mishelja-ujelbeka/?utm_source=facebook.com&utm_medium=social&utm_campaign=uelbek-davno-uzhe-rassorilsya-s-zhurnalis&fbclid=IwAR2F7ja1TLc6lcpkI8cyRLQhoUyP1XKJoAz6N8fOKVSU-Cx5QfKX6ZxWFXw

Все, что говорят и что происходит сегодня вокруг коронавируса – это биополитика. Все практикуют сегодня биополитику, сами того не зная – так же, как господин Журден говорил прозой, не подозревая об этом.

Коронавирус поставил мир с ног на голову, коронавирус – он везде: на телевидении, в прессе, в интернете, в речах политиков. Коронавирус оккупировал нас и подчинил себе, и это несмотря на то, что смертность у него очень небольшая. Можно говорить о возникновении корона-конспирологии. Многие считают, что коронавирус – это повод для всеобщего чипирования или повсеместного установления 5G. Конспирология заменила веру в дьявола. Это то, что Лев Поляков называл «дьявольской причинностью». Diabolus ex machina ! Но оставим это, поинтересуемся скорее другими причинностями.

 Ценность человеческой жизни

Итак, почему эта паника с ковидом, смертность от которого меньше, чем от табакокурения? Почему вдруг три или четыре миллиарда людей оказались в «самоизоляции», почему остановилась экономика? Почему из-за ковида закрыли магазины, при том что никому не придет в голову закрыть фастфуды и макдоналдсы, распространяющие пандемию ожирения? Почему?

Ответ находится в вопросе. Ковид – это как лото, в принципе любой может им заразиться. Чего не скажешь про ожирение или табакокурение. Ковид поражает всех, не разбирая, чем вызывает иррациональный архаический страх, запрятанный в глубине человеческой психики. Можно ли предположить, чтобы кто-нибудь мыл руки после прикосновения к человеку, «страдающему» табакокурением? Нет! Дело в том, что дезинфекция рук имеет не только гигиенический смысл, есть в этом еще и экзорцизм. Мы как бы «изгоняем дух», мы избавляемся от этого дьявольского инфекционного агента.

Хоть и стыдно, но напомню: страх динамичен, страх – это мощный мотор. Страх может даже творить историю, особенно когда он зловещ и невидим. Об этом прекрасно писал итальянский историк Гульельмо Ферреро. В отличие от него, мы не будем утверждать, что страх объединяет всех, но очевидно, что он глубоко запрятан в задних мирах бессознательного, включая и бессознательное конспиролога, который нервно протирает экран своего компьютера спиртовым гелем.

Но есть тут и другое. Вот здесь понятие биополитики Фуко оказывается безумно интересным. Биополитика – это не пустенький малозначимый термин, означающий просто эмпатию. Это политический проект.

Фуко понимает под биополитикой признание наиважнейшей ценности человеческой жизни – здесь и сейчас. Это отличительный признак модерной эпохи, говорит он, это «свидетельство о рождении» современного индивида. В прежние времена, когда над человеком доминировала религия, самым важным для него было работать над своей духовной жизнью, наращивать богатство своей спиритуальности, готовиться к святости – сделать все, чтобы заслужить христианский рай.

С наступлением модерной эпохи эта модель оказалась перевернута: земной город стал важнее града небесного. Биополитика рождается именно в этом контексте – отказе от «града Божьего». Первейшее стремление модерного индивида – это сохранить самое важное, что у него есть – физическую жизнь. Здесь, сейчас, а не «потом» и «где-то», в местах, населенных ангелами или проклятыми душами. Для этого нужно сделать все, чтобы «оптимизировать» жизнь. Так появился на свет миф об идеальном здоровье, миф, провозглашающий смерть смерти.

Таким образом жизнь в земной юдоли окажется предметом нового внимания. Защищать жизнь, всячески ее сохранять и максимизировать станет необходимостью современного человека. Иными словами, гигиенические цели возьмут верх над императивом спасения души. И понятие долга, налагаемого честью, постепенно уступит понятию «права на счастье».

Общество санитарного надзора

Фуко различает две эпохи в истории массовых заразных болезней. Сначала была проказа, потом бубонная чума. В Средние века к прокаженным было запрещено приближаться, от них стремились избавиться. Их не «изолировали», а буквально изгоняли из города, они оказывались таким образом вне общества. С чумой уже было по-другому. Чумных «запирали» внутри общества. Это и есть карантин, причем карантин в пределах города. Эту перемену Фуко считает началом нового типа общества, а именно изобретением современных видов  «надзора» и современного «дисциплинарного общества». Чумные были изолированы по-китайски, если можно так сказать, – то есть так, как это мы наблюдали в Китае. Жителям Уханя было запрещено выходить из дома, их подвергали ежедневному полицейскому контролю. Людям привозили еду на дом, и даже использовали систему шкивов для подъема продуктов в корзине.

Но нельзя путать: если за нами надзирают, то не потому, что власть получает от этого садистское удовольствие, как это нравилось думать Фуко. За нами надзирают потому, что это теперь новый идеал человечества – увеличить продолжительность жизни индивида, «оптимизировать» его физические данные, а также то, что называется épanouissement (чтобы индивид мог «распуститься», как цветок, «реализоваться», чтобы он чувствовал себя « счастливым »). Это радикальная перемена. В прежние эпохи власть не диктовала людям, как им жить, она посвящала себя тому, что люди должны были правильно (и хорошо) умирать, то есть по-христиански. Никто не заботился о том, какой у вас холестерин, сколько можно в день выпивать вина – сколько бокалов или сколько бутылок – никто не советовал не курить и употреблять «пять фруктов и овощей в день». Единственная цель, единственная миссия : приготовиться к Страшному суду.

Современная биовласть являет собой абсолютную противоположность. Она «разрешает» людям умереть так, как они того хотят – в грехе или нет, с причастием или без, посредством эвтаназии или без нее. Цель биовласти в обратном – обеспечить людям как можно более долгую физическую жизнь, в наилучших санитарных условиях. Уточним: биовласть заботится только о тех людях, которые отвечают критерию «полезности», то есть могут трудиться и потреблять.

Миф об идеальном здоровье

Вот почему столько паники из-за Covid 19. Мы паникуем, потому что мы осуждены думать только о здоровье. Потому что человеческая жизнь имеет у нас такую цену, которую она никогда до этого не имела. Отсюда наши фобии, наш страх риска, нетерпимость опасности, отрицание смерти. Весь наш юридический и административный арсенал основан на этой боязни риска для жизни. Ноль смертей, ноль дефектов, ноль ДТП – это наш новый категорический императив. Общество хочет навсегда избавиться не только от «видимости» смерти (чтобы мы не видели умерших и умирающих), но избавиться от самой возможности смерти. Замечательный историк Филипп Арьес много писал о смерти, он показал, насколько смерть оказалась для нас под запретом. Более того, смерть стала скандальной. Смерть не должна портить счастья живых. В нашем мире, где так много места уделено удовольствию и развлечению, больше нет места трагическому.

Как объяснить тот факт, что все большее количество французов предпочитает кремацию? В кремации есть идея «испарения» самой смерти – она рассеивается, оставляя за собой золу. На самом деле мы не готовы к смерти, не готовы к дряхлению и угасанию тела, не готовы к идее банальной, преждевременной смерти – например от вируса. Тогда как в прежнем мире смерть от болезни, то есть смерть тривиальная, была обычным явлением.

Не было границы между между миром живых и миром мертвых, и это особенно верно для христианской цивилизации, где кладбища находились в пределах города. Если бы Будда посетил Европу, он оказался бы как у себя дома – он встретил бы повсюду старость, болезнь и смерть.

Но сегодня все по-другому. Сегодняшняя Европа «медикализирована».

«Медикализация» функционирует как гарантия – в коммерческом смысле этого слова. Как, например, электро-бытовая техника имеет гарантию изготовителя. Наши стиральные машины гарантированы, хоть и на все меньшее время, в согласии с принципом запрограммированного износа. С нашими жизнями пока наоборот, наши жизни «гарантированы» до 79 лет для мужчин и до 85 для женщин. Мы программируем «моральный износ», то есть срок «выхода из употребления» для всего, только не для нас самих. Мы отодвигаем наш «срок износа» насколько возможно дальше. Если смерть наступила до гарантируемого «порога», это означает ненормальность, наличие какого-то изъяна.

Однако Covid 19 с ходу опрокинул это представление.

Франсуа Буске, эссеист и издатель (журнал Eléments), автор недавнео вышедшей книги « Мужества! Учебник культурной герильи ».

Источник: https://www.revue-elements.com/biopolitique-du-coronavirus-1-la-lecon-de-michel-foucault/