Французский взгляд

Вот уже более полувека, как англо-саксонская философия доминирует в западном университетском мире и в мире идей в целом.

Книга французского философа Жана-Франсуа Бронштейна «Философия, которая сошла с ума» – о возможных (и уже реальных) последствиях этого «культурного нашествия» англо-саксонской философии на écologie humaine. Основываясь на текстах Джона Мани, Джудит Батлер, Анны Фаусто-Стерлинг, Донны Харауэй, Питера Сингера, автр книги иллюстрирует интеллектуальную беспомощность и моральный релятивизм новых интеллектуальных гуру эпохи, не умеющих совладать с реальностью мира и реальностью condition humaine.

ВВЕДЕНИЕ

Гендер, права животных, смерть

Вопросы гендера, прав животных и эвтаназии пересекли Атлантику и колонизовали наши медиа и наше общественное пространство, превратившись в так называемые «сосьетальные дебаты» (débats sociétaux). Отличается ли «гендерная идентичность» от сексуальной идентичности? Являются ли животные такими же существами, как и мы? Есть ли у них права? Надо ли легализовать эвтаназию?

Однако, если верить опросам, во французском обществе наблюдается скорее неожиданное единогласие по этим вопросам. Относительно «прав животных», как говорят нам комментаторы опросов, 89% французов «положительно относятся к возможному изменению юридического статуса животных в Гражданском кодексе и признанию их «живыми чувствующими существами». Для этого предлагается создать еще одну категорию под названием «животные», в дополнение к уже существующим «человеческая личность» и «материальное добро» (biens) (Опрос Ifop от 5 ноября 2013). Что касается эвтаназии, то ее возможная легализация (как нам говорят) вызывает прямо-таки энтузиазм. На вопрос «Должен ли закон разрешить медицинским работникам безболезненно «прекратить жизнь» людей, страдающих невыносимыми неизлечимыми болезнями, если они об этом попросят?» 95% опрошенных отвечают положительно (не учитывая при этом мнения самих умирающих — их самих, оказывается, забыли спросить: опрос Ifop от 5 ноября 2013 года). Только вопрос гендера, похоже, встречает некоторые опасения. Введение в школьную программу так называемого «АBCD равноправия» – с целью «воспитать у детей (начиная с детсада) культуру равноправия и взаимоуважения среди мальчиков и девочек», «с целью борьбы против гендерных стереотипов и предрассудков» – было оценено как положительное только 53% опрошенных. 37% считают, что эти «ABCD d’égalité » на самом деле являются средством распространения гендерной теории, а 33% и вовсе считают, что эта программа опасна (опрос от 1 февраля 2014 года).

Многие думают, что процентного отношения положительных ответов на опросы достаточно, чтобы законодатель мог принять соответствующие законы — как будто сам факт опросов, в которые можно более или менее верить, может определять закон. Огромное количество организаций и ассоциаций, активно выступающих за «права животных», за легализацию эвтаназии и введения в школьную программу уроков «сексуального воспитания» беспрестанно теребят общество и требуют как можно быстрее легализовать все, что можно легализовать. Подобные «шаги вперед», говорят они, идут «в необходимом направлении», а именно к еще более гуманному обществу, к тому самому идеалу – «мирному и братскому общежитию» (vivre-ensemble).

Действительно, как можно не возмущаться ужасными условиями, в которых содержатся животные на индустриально-животноводческих комплексах? Как можно не желать, чтобы больным в терминальной фазе не помогли ускорить «умиротворяющую смерть»? Кого не шокируют дискриминации, которым подвергаются трансгендеры и транссексуалы?

Политкорректность, которая сошла с ума: ампутомания, зоофилия, евгенизм

Хотя можно те же вопросы сформулировать по-другому — более оригинально и, может быть, более шокирующе. Например, если гендер не имеет ничего общего с биологическим полом, как нас убеждают, то почему бы тогда не менять его каждый день? Если тело находится в полном «распоряжении» сознания, то почему бы не менять его (тело), когда захочется? Почему бы, например, не ампутировать здоровые члены, если они не соответствуют тому образу, который мы имеем о себе? Если нет разницы между людьми и животными, как говорят нам «анималисты» (Parti animaliste — партия борьбы за права животных), то почему бы людям и животным не иметь «взаимно удовлетворяющих» сексуальных отношений? Почему бы не проводить медицинские эксперименты на людях, находящихся в коме — ведь они ничего не чувствуют, в отличие от животных, находящихся в полном здравии? Если мы хотим ввести эвтаназию, чтобы можно было «прекратить жизнь, не заслуживающую того, чтобы проживать ее дальше», то почему бы тогда не убивать детей с физическими дефектами? И почему бы не поменять критерии смерти и не национализировать трупы, чтобы можно было законным образом «забирать органы» – ведь тогда мы сможем удовлетворить растущий на них спрос, ибо разобрать умершего на органы — это в пользу живых людей, то есть тех, кто еще « полезен » обществу?

Ампутомания, зоофилия, евгенизм — это всего лишь небольшой набор проблем, которые встают перед нами, когда общество радикально меняет определение пола и тела, когда стирается граница между человеком и животным, когда начинают думать, что не «все жизни» имеют одинаковую ценность и что смерть должна быть «продуктивна». Эти вопросы вызывают такой шок, что может показаться, что это преувеличение, что их нарочно придумали, чтобы напугать людей. Но это совсем не так. На самом деле все эти вопросы — это ультра-классические темы «моральной рефлексии» современной англо-саксонской философии. Нужно знать, что ответы, даваемые всемирно известными университетскими профессорами, звучат еще более абсурдно и шокирующе.

Основоположник гендерной теории Джон Мани предполагал, что можно ампутировать ту или иную часть тела, если мы ею недовольны.

Знаменитый автор теории киборгов Донна Харауэй с чувством пишет о «глубоких влажных поцелуях», которыми она обменивается со своей любимой собакой — в подтверждение того, что мы должны стереть «воображаемый» видовой барьер между нами и животными.

Самый влиятельный теоретик «освобождения животных» Питер Сингер не видит проблемы в том, что мы можем вступать с животными в сексуальные отношения, приносящие «обоюдное удовлетворение» – при условии, что мы не будем с ними брутальны. Тот же Сингер регулярно рекомендует инфантицид детей-инвалидов— что абсолютно характерно для активиста в пользу эвтаназии.

В последнее время много говорят о «праве на достойную смерть». Г. Тристрам Энгельгардт, основоположник такой дисциплины, как биоэтика, предлагает проводить медицинские эксперименты скорее на больных людях с нарушениями мозговой деятельности, чем на здоровых «не-человеческих животных».

Эти идеи уже нашли своих учеников и последователей в Европе и неуклонно распространяются в наших европейских университетах.

Кто-то может сказать, что все это преувеличено, что это совсем не то, что эти мыслители хотели сказать, что нужно «нюансировать» и т. д. Действительно, хотелось бы думать, что эти философы шутят или провоцируют. Но ничего подобного. Они говорят исключительно серьезно. Более того, полное отсутствие чувства юмора — одна из их принципиальных характеристик. Эти безумные предложения долго и нудно излагаются ими в серьезных научных трудах, и это при том, что сами они — совсем не маргиналы, наоборот. Это философы, имеющие мировую репутацию, это основатели трех дисциплин, имеющих сегодня огромный успех — gender studies, animal studies и bioethics. Это профессора самых престижных американских университетов: Джудит Батлер из Беркли, Джон Мани (умер в 2006) из университета Джон Хопкинс, Питер Сингер из Принстона, Донна Харауэй из Калифорнийского университета в Санта-Крузе, Г. Тристрам Энгельгардт из университета Райса в Хьюстоне…

«Эксперименты мысли» и их последствия

Можно было бы думать, что ничего страшного тут нет, что речь всего лишь о любопытных и смелых «экспериментах мысли», которые не имеют никаких последствий. Однако это не так. Речь идет о настоящей антропологической революции, эффекты которой уже ощутимы в реальном мире и уже влияют на наши умы и наши жизни. Под видом модерных реформ, направленных на благо человечества, они распространяют — приглашаю вас дочитать эту книгу до конца — насильственные изменения человеческого сознания, которые призваны радикально изменить само определение человечества. Это более заметно в вопросе гендера — именно он вызывает наибольшее сопротивление в обществе. Но два других вопроса — касающиеся «прав животных» и эвтаназии — хоть и кажутся более консенсусными, но не менее опасны и разрушительны. Здесь тоже, под видом блага для животных и для людей, находящихся в «конце жизни», нам предлагают такие вещи, которые приводят к абсурдным и шокирующим последствиям. Основываясь на самих текстах основоположников этих трех модных дисциплин, эта книга показывает, как декларируемые bons sentiments — «добрые» чувства — приводят к отказу от человеческой морали и антропологическому хаосу.

Вследствие этих «экспериментов мысли» мир уже начал меняться. Американские педиатры беспокоятся о широко распространившейся моде на трансгендеров. Борцы за «счастье животных» совершенно серьезно предлагают экспериментировать на больных, находящихся в коматозном состоянии, и избавляться от младенцев с физическими дефектами и инвалидов. Если говорить об эффектах волны активизма в пользу эвтаназии и новых определений смерти, целью которых является ее «продуктивизация» ( чтобы смерть давала какую-то « пользу »), то они сегодня очевидны — идет ли речь о том, чтобы ускорить час смерти (а это делается все чаще и чаще) или о том, чтобы законным образом заполучить трупы (точнее, человеческие тела в состоянии «мозговой смерти») на органы – «чтобы помочь людям, жизнь которых еще стоит того, чтобы ее прожить». Таким образом смерть становится обыкновенной технической проблемой, а морально-этический аспект заменяется юридическим.

Все эти вопросы заслуживают того, чтобы остановиться на них подробнее. Тем более, если учесть тот факт, что среди несогласных с этими модерными предложениями самые несогласные — это специалисты по данным вопросам, то есть те, кто лучше других знает проблему и прямо сталкивается с последствиями этих «нововведений». Психиатры и психоаналитики в большинстве своем не являются сторонниками генедерной теории, юристы – «прав животных», и очень редки люди медицинской профессии, которые желают широко легализовать эвтаназию. Мы констатируем негативные эффекты того, что нам навязывают радикальную модификацию определения человека. Например, согласно Сингеру, те, кто из-за болезни или из-за увечья потеряли способность «выражать себя», эквивалентны умершим. Во всяком случае, менее ценны, чем здоровые животные. Подобные идеи, шокирующие и доходящие до абсурда, входят в прямое противоречие с самими онтологическими принципами этих дисциплин — психоанализа, психиатрии, права и медицины.

Последний человек

Насильственность антропологических изменений, происходящих на наших глазах, точнее других улавливается писателями (чаще, чем философами), потому что они — речь идет о действительно больших писателях — способны «слышать мир» и чувствовать смысл происходящего глубже других. Если говорить только о французских авторах, достаточно назвать Филиппа Мюрэ и Мишеля Уэльбека.

Еще в начале 2000-х годов Филипп Мюрэ точно описал нового персонажа эпохи, которого он назвал homo festivus («человек празднующий»). Этот «герой нашего времени» видит жизнь как нескончаемый праздник, он боится встретиться лицом к лицу со смертью, боится называть вещи своими именами и предпочитает находиться в тумане, стирая и смешивая дефиниции предметов и явлений. Homo festivus, как это ни парадоксально, хочет покончить с сексуальностью и желает только одного — вернуться к «анимальности», к животному состоянию (animalité). Мюрэ видит таким образом появление ре-анимализированного человечества: «Зачем имитировать ангелов, если можно вернуться к животному? * (…) Можно полагать возможным появление нового человечества — технически реформированного, ре-анимализированного, обесчеловеченного, и сексуальное желание у этого человечества, как и у животных, будет только периодическим и только полезным… Конец телу, «наделенному полом» (corps sexué). Конец истории. Конец всем противоречиям. Конец всем конфликтам. Конец различию между человеком и животным. Культура возвращается туда, откуда вышла — в лоно природы» (Philippe Muray. Exorcismes spirituels).

Мишель Уэльбек тоже описывает усталое человечество, не желающее больше ничего, кроме как собственной смерти. Человечество — точнее, западное человечество — с некоторых пор добровольно желает «опочить». Согласно Уэльбеку, цель пост-гуманизма — вовсе не сотворение «нового человечества» и не приход к «сверхчеловеку». Пост-гуманизм собирается провести окончательную черту под тем, что он называет «авантюрой человечества» – его историей. Человек, таким образом, станет «первым известным животным видом во Вселенной, который сам создал себе условия для собственного замещения» (Уэльбек, «Элементарные частицы»). В эпилоге романа , написанном будто бы в 2080 году, упоминается, что «пресечение человеческого рода» прошло тихо и спокойно: «Удивительно было видеть, с какой тихой обреченностью, с каким отречением и, может быть, с каким тайным облегчением человечество согласилось на свое собственное исчезновение» (Уэльбек, «Элементарные частицы», 1998).

Эта устремленность человечества к своему концу с некоторых пор ощутима еще более явственно. В том же романе Уэльбека есть ученый по фамилии Дзержински, который потрясен верностью предсказаний Хаксли в его романе 1932 года «О дивный новый мир». Предсказание Хаксли осуществляется на глазах, и Дзержински это радует: «Brave new world для нас — это рай». Анти-утопия Хаксли, действительно, стала нашим настоящим: искусственные методы человеческого воспроизводства, гигиенизация и контроль над сексуальностью, анти-депрессанты, эвтаназия…

«Все более и более совершенный контроль над человеческим воспроизводством приведет в один прекрасный день к полному отделению деторождения от сексуальности, и репродукция человеческого рода будет совершаться в лабораториях, в условиях абсолютной генетической безопасности и надежности. Это поведет за собой исчезновение семейных отношений, понятий отцовства, материнства и филиации. (…) А когда человек подойдет к порогу, за которым ему станет невозможно больше бороться со старостью, он сможет прибегнуть к добровольной эвтаназии — исчезнуть незаметно, быстро, без драм… (…) Сексуальная свобода будет абсолютной, не останется никаких препятствий для «раскрытия личности» и наслаждения. А если возникнут небольшие эпизоды депрессии, печали и сомнения, то они легко излечиваются медикаментозным способом — химия анти-депрессантов и транквилизаторов сделала огромный шаг вперед. «Достаточно инъекции в один миллилитр, чтобы излечить десять чувств!» (Уэльбек «Элементарные частицы»).

Еще больше века назад Ницше прекрасно резюмировал нашу сегодняшнюю ситуацию: каждодневный прием транквилизаторов, а в конце — терминальный литиевый коктейль, чтобы прекратить эту серую жизнь человека, не желающего встречать лицом к лицу негатив и трагичность смерти: «Немного яду время от времени: это навевает приятные сны. И много яду напоследок: это принесет приятную смерть». Ницше предвидит также стирание границы между человеком и животным — если человек не делает никаких усилий, чтобы подняться к «сверхчеловеку», он рискует кончить падением в пропасть, в животное состояние. «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком — канат над бездной». Человеку необходима воля, чтобы преодолеть самого себя: «Горе! Приближается время, когда человек не запустит стрелы своего желания над другим человеком, и не зазвенит больше тетива его лука! (…) Горе! Приближается время, когда человек не родит больше звезды» (Ницше. «Так говорил Заратустра»). Идеал — тот самый, который побуждал человека превзойти самого себя, который давал смысл существования его предкам – этот идеал ему сегодня безразличен.

Заратустра думал, как говорит Ницше, что описал в этом «последнем человеке» то, что есть на свете самого презираемого. Но, к его удивлению, толпа начинает его умолять: «Дай нам этого последнего человека, о Заратустра! – кричали они, – сделай нас похожими на этого последнего человека! И мы отдадим тебе Сверхчеловека!» И весь народ веселился и цокал языком» (Ницше «Так говорил Заратустра»).

Отмена разности между мужским и женским, возврат человека к животному, аннуляция смерти, отказ от идеала: именно в этом бесформенном и бессмысленном мире, без лимитов и без границ, который так точно описан у Ницше, Мюрэ и Уэльбека, мы и отказываемся жить.

* Аллюзия на французскую поговорку Qui fait l’ange fait la bête (Кто хочет быть похожим на ангела, тот рискует стать похожим на зверя).

Шарль де Голль, последний великий государственный деятель Франции, поистине «Отец нации», по выражению Земмура, прекрасно видел опасность мусульманской иммиграции.

В своей речи от 5 марта 1959 года он сказал следующее:

«Это хорошо, что есть французы «желтые», «черные», «коричневые». Это показывает, что Франция открыта всем расам и что у нее универсалистское призвание. Но при условии, что они будут немногочисленным меньшинством. Иначе Франция уже не будет Францией.

Все-таки мы — прежде всего! – европейский народ белой расы, греко-латинской культуры и христианской религии.

И пусть не расказывают сказки! Вы видели мусульман? Вы их видели, в их тюрбанах и джеллабах? Вы же видите, что это не французы. Те, кто проповедует «интеграцию» – это люди с мозгами колибри, пусть даже они очень ученые. Попробуйте налить вместе масло и уксус. Взболтайте бутылку. Вы увидите, что через некоторое время они опять разделятся. Арабы — это арабы, французы — это французы. Вы думаете, что тело Франции сможет абсорбировать 10 миллионов мусульман, которых завтра будет 20 миллионов, а послезавтра — 40? Если вы введете «интеграцию», и всех арабов и берберов Алжира будете считать французами, то как вы сможете воспрепятствовать им приехать и устроиться жить во Франции, ведь уровень жизни здесь несравнимо выше?

Мой родной городок будет тогда называться не Коломбе-две-Церкви, а Коломбе-две-Мечети…»

Де Голль начал деколонизацию Алжира именно с целью воспрепятствовать массовой мусульманской иммиграции во Францию. Но суждено было по-другому.

После событий Мая 68 де Голль — в результате референдума, который по сути стал голосованием «за» или «против» политики де Голля — ушел в отставку, и Франция лишилась таким образом последнего своего защитника перед лицом наступающего всеразрушающего либерал-либертаризма.

Жорж Помпиду стал вторым президентом Пятой республики и первым в ряду тех руководителей, которые — из слабости, из трусости, ослепления, из недостатка тех качеств, которые «делают» великих государственных деятелей — вели политику, которая, с точки зрения Истории, может расцениваться только как государственная измена.

Чтобы потрафить интересам крупных капиталистов, Помпиду открыл двери массовой, пока еще только «рабочей», иммиграции. Франсис Буиг, крупнейший французский предприниматель в области индустриального строительства, хвалился тем, что доля иммигрантов на его продприятиях составляет 80%. Именно Буиг стал первым лоббистом иммиграционизма, он был горячим сторонником того, чтобы иммигранты получили право привезти во Францию своих жен и детей и устроиться тут на постоянное жительство. И действительно, французские рабочие, завоевавшие после войны серьезные социальные права, становятся невыгодны по причине своей высокой «себестоимости», что заставляет крупных капиталистов повернуться к значительно более дешевой рабочей силе. И это несмотря на то, что Помпиду вскорости констатировал отрицательные эффекты вынужденного «сожития» магребинцев и местного французского населения. Тем не менее, констатируя возникшие проблемы, Помпиду позволил установить механизмы, которые позволили перейти к еще более массовой иммиграции.

Резкое замедление экономики Франции в конце «Славного Тридцатилетия» должно было бы по логике привести правительство к прекращению иммиграции — еще все можно было поправить. Вместо этого, Жискар д Эстен, как только его избрали, утвердил закон о «восстановлении семей» иммигрантов — потому что этого хотели grands patrons, такие, как Франсис Буиг. Потом Жискар пытался оправдаться, говоря, что сделал это по просьбе Симоны Вейль, бывшей тогда министром и символом депортации евреев нацистами. Это не помешало ему объявить в 1991 году, что иммиграция стала похожа на нашествие. Но было уже поздно.

Миттеран, придя к власти, только усилил миграционный процесс — такими мерами, как немедленной легализацией 300 000 незаконных мигрантов и принятием закона о «праве на почву» (droit du sol), которая позволяет любому родившемуся во Франции автоматически становиться ее гражданином. В 1985 году Миттеран установил следующую линию партии: «Иммигранты во Франции находятся у себя дома, и тот, кто говорит по-другому, распространяет ненависть и идеи расистской сегрегации». Таким образом при Миттеране предательство собственной страны становится философской доктриной. А в 1987 году он сказал, посмеиваясь, что «французы уже отчасти стали арабами». В 80-е годы для идейного обслуживания и промотирования иммиграционизма появилась знаменитая ассоциация SOS Racisme, целью которой была объявлена «борьба с расизмом и всеми формами дискриминации». На политической сцене появился Жан-Мари Ле Пен, который выражал беспокойство французов по поводу все более усиливающегося потока иммиграции с африканского континента.

Жак Ширак, еще будучи премьер-министром, говорил в 90-е годы: «Чем больше у нас будет иммиграции, тем больше преступности… Мы идем к серьезным расовым конфликтам, которые станут последствием того, что французы отказываются подвергнуться нашествию других культур. У каждой расы есть инстинкт самосохранения». Но, придя к власти в 1995 году, он «забыл», о чем говорил до этого. За двенадцать лет, которые он был у власти, Ширак только усилил иммиграцию. Символически его иммиграционизм получил свое яркое выражение в чествовании победы футбольной команды Франции «black-blanc-beur », состоявшей к тому времени большей частью из «цветных». Ширак, в согласии с новой философией «открытости» и «солидарности», сделал все, чтобы создать исключительно позитивный образ иммигранта. А арабские погромы с тысячами сожженных машин в 2005 году постарались забыть. Именно в честь этого « короля-лентяя» и будут организованы чествования по всей стране — по поводу его смерти в сентябре 2019 года.

Саркози в своей предвыборной компании 2007 года обещал «очистить» пригороды от наркотрафика и преступности. Французы не хотели Ле Пена в качестве президента, но избрали Саркози, чтобы он сделал эту работу за него. Филипп де Вилье передает, что Саркози сказал ему как-то: «У тебя интуиция, а у меня цифры. Исламизация Европы неизбежна». Как и Ширак, Саркози, придя к власти, сделал обратное тому, чего от него ожидали его избиратели. Как сказал его советник Патрик Бюиссон (пробывший на этом посту недолго), разработавший право-националистическую идентитарную программу, благодаря которой и был избран Саркози, президент был вскорости подвергнут, как он выразился, «карлабрюнизации» – оказался под влиянием своей левой супруги. Все то, что он обещал своим избирателям — в первую очередь радикально ограничить иммиграцию — оказалось вскорости забыто. Более того, в своей «открытости по отношению к левым» он дошел до того, что сказал в 2010 году, что Франция должна «принять вызов метисизации», то есть  смешаться с арабами и чернокожими. При Саркози количество иммигрантов, получивших право легально устроиться во Франции, достигло рекордных размеров. Но рекорды, как известно, сделаны для того, чтобы их побить.

Во время предвыборных дебатов между Олландом и Саркози в мае 2012 года Олланд ставит Саркози вопрос-ловушку: «Если вы считаете, что во Франции слищком много иммигрантов (Саркози опять говорил это в своей предвыборной программе) — значит, надо начать их высылать?» Саркози отступает, начинает выворачиваться, в общем, не решается ответить «да». В конечном результате Саркози, потерявший доверие правого избирателя, терпит поражение.

При президенте Олланде количество легализованных иммигрантов достигает неслыханных размеров. Социалисты упрощают также условия получения для них французского гражданства – чтобы они могли голосовать на выборах! – надеясь таким образом увеличить свой электорат. Все это при том, что Олланд говорит (ближе к концу своего мандата): «Во Франции слищком много иммиграции». Он констатирует также, что страна неумолимо движется к «разделению» (partition) — по сути, к гражданской войне. Олланд явился ярким воплощением трусливого мягкотелого политика и политического безволия. Констатируя надвигающуюся катастрофу, Олланд не предпринял никаких мер. Более того, Жерар Коллон, министр внутренних дел, подавая в отставку, недвусмысленно предсказал: «Пока мы живем с ними рядом, но скоро столкнемся лицом к лицу». Коллон, как все сразу поняли, имел в виду конфликт не на жизнь, а на смерть.

2017 год был ознаменован приходом к власти Макрона. Макрон, в отличие от своих предшественников, тут же без обиняков заявил, что он сторонник иммиграционизма. Ставленник интересов крупного капитала, сын либерал-либертарной системы, Макрон и не скрывал, что он сторонник соросовского глобализма и Пакта о миграциях (хотя Сороса, конечно же, нигде не упомянул). Уже в своей предвыборной кампании он утверждал, что французской культуры не существует. «Нет французской культуры, есть культура во Франции, и она разнообразна» – dixit Макрон. В знаменательной речи, произнесенной им в Марселе, он обращается к своим избирателям не как к французам, а как к «алжирцам, марокканцам, тунисцам…» И это при том, что они должны проголосовать за него в качестве французских граждан! В одной из своих первых бесед на телевидении он цинично советует своим собеседникам прочитать книгу Стивена Смита «Бегство в Европу». Макрон-президент говорит французам, глядя им прямо в глаза: «Иммиграция — это наш шанс, иммиграция — это наша сила».

Именно с президентства Макрона французам пришлось привыкнуть к практически каждодневным известиям о «нападениях с ножом» под крик «аллаху акбар!» Которые, если осмелиться называть вещи своими именами, следовало бы назвать резней христиан на их собственной земле.

Таким образом миграционное нашествие мусульман, сопутствуемое терактами и резней, зашкаливающей преступностью, продолжается и усиливается с каждым годом. Сорос, Меркель и Макрон позаботились подвести юридическую базу под этот оголтелый иммиграционизм — согласно подписанному год назад Пакту Марракеша иммиграция становится еще одним «правом человека» – а значит, выполнение его будет обеспечиваться законом. Сопротивляющиеся и критикующие его будут наказываться.

Великое Замещение французского народа совершается на глазах.

Францией управляют изменники нации.

Изменники, избранные французским народом…

Янн Каррьер (Yann Carrière) – доктор психологии, клиницист, автор книги « От сексизма к фашизму » (2014).

Гендерная теория, по мысли автора – это антропологическая ересь, которая хочет придумать новое человечество – без мужчины и без женщины.

Дать определение гендеру

Дать научное определение — это означает строгий научный подход. Но научное определение, как мне ответили в одном университете — это «атрибут», или признак белого гетеросексуального мужчины XVIII века». Надо сказать, что в области гендерных изысканий научная строгость принципиально отсутствует.

Гендерная теория — достаточно туманная теория, но приводит она к радикальным последствиям. Речь идет о технике взятия власти. Гендерная теория захватила власть — в прямом смысле этого слова – в Пекине в 1995 году, на одном из заседаний ООН. Людей, плохо знавших английский и не знавших, что означает gender (они думали, что речь шла элементарным образом о понятии пола — мужского и женского), практически вынудили подписать документ, который отсылал к определенной системе идей, в том числе и политических, имеющих радикальные импликации.

Маргарет Питерс (Marguerite Peeters) говорит о гендерной теории как о «слоях луковицы». То есть там есть вполне заслуживающие уважения составляющие, в которых говорится, что гендер как социальный аспект сексуализированной идентичности (identité sexuée)* — это вполне научное понятие, если подойти к нему строго методологически. Можно действительно попытаься рассмотреть, каковы variables социальных аспектов сексуализированных идентичностей, в этом есть вполне легитимный научный интерес. Но это всего лишь façade soft, потому что на самом деле теоретики гендера проводят совсем другие идеи. Le noyau dur («твердое ядро») этой теории – это рассмотрение гендера единственно в терминах «власти». Это означает, что мужского и женского не существует, говорить о «мужчинах» и «женщинах» реакционно, потому что это иерархическое видение общества, это означает поддерживать «патриархальное» устройство, угнетающее женщину. Гендерная теория призвана уничтожить это несправедливое общество, а для этого необходимо разрушить гетеросексуальность, а также мужскую и женскую идентичность.

*Следует отличать понятия «сексуализированной идентичности» (identité sexuée) — имеются в виду  мужчины и женщиы, и «сексуальной идентичности» (identité sexuelle), определяемой в зависимости от выбора сексуального «объекта» (гетеро или гомосексуальный выбор): https://www.cairn.info/revue-le-carnet-psy-2016-2-page-1.htm

Оруэлл, язык и гендер

События, описанные в романе «1984», опережают приход гендерной теории к власти всего на одиннадцать лет. Оруэлл ошибся ненамного. Когда нам говорят, что мужчины как такового не существует и женщины тоже, это действительно утверждение типа «война — это мир», это ре-дефиниция слов. Эта особенность присуща всем «идеологиям освобождения», это такая общая стратегия, чтобы сбить с толку, извратить способность к рассуждению. Вот уже несколько десятков лет, как вместо использования интеллекта и рассуждения мы функционируем посредством эмоций и образов — в частности, благодаря рекламе. Ре-дефиниция, или пере-определение понятий — это составная часть этой деградации интеллектуальной рефлексии, отчасти задуманной и возникшей не случайно.

Гендер и влечение к смерти

Препятствовать человечеству мыслить — это почти привести к его смерти. Живое и человеческое функционирует с помощью принципа дискриминации (discrimination – «различение»). Первая, жизненно необходимая дискриминация: определить, съедобно это растение или нет? Я должен различать, что хорошо для меня и что плохо. Именно так функционируют живые существа и именно так функционирует мысль. Если мы отказываемся мыслить, отказываемся различать вещи и явления, возникает угроза. Убрать слово «раса» из Конституции означает отказываться видеть реальность и отказываться называть явления. Не хотеть различать мужчину и женщину, не хотеть называть вещи своими именами — гибельно для цивилизации.

Теоретики гендера знают, каковы последствия их теорий, знают, на что идут, они делают это совершенно сознательно. Один из самых блестящих авторов теории гендера — Ли Эдельман, автор книги No Future : Queer Theory and the Death Drive (2004) — так и говорит, что квир — это «бунт» против довлеющей над человечеством необходимости размножаться. Он говорит, что это не случайно, что в фильме Хичкока «Птицы» жертвами являются дети. Квир — это те, кто против человеческой репродукции. Ли Эдельман отстаивает квир-идеологию именно в этом качестве.

Итак, исходя из этого non-définition гендерной теории — отсутствия дефиниции, мы оказываемся в non-pensée — отсутствии мысли. Мы оказываемся в чем-то таком, что убивает человечество. Безусловно, среди теоретиков гендера есть интересные авторы. Можно, конечно, рассмотреть, в чем именно они говорят глупости. Но опасны даже не они, а те, кто использует эти теории, чтобы манипулировать массами. В любой идеологии есть два слоя: те, кто верит и те, кто использует эту идеологию в своих целях. Теоретики гендера знают о последствиях того, чего они требуют. И особенно это касается Эдельмана. Он так и говорит: «Да, мы на стороне влечения к смерти».

Гендер и наука

В целом гендерная теория сводится к следующему: никакой разницы между мужским и женским не существует, отстаивать эту разницу означает отстаивать систему, построенную на угнетении женщин. Следовательно, необходимо ее разрушить.

Идея сама по себе не может быть научной или ненаучной. Научным может быть способ исследования и — и это самое главное — насколько объективно было проведено испытание этой идеи реальностью. А также объективная констатация, находит ли эта идея экспериментальное подтверждение и дает ли она предсказуемые результаты.

Но теоретики гендера совсем не ситуируют себя в научной плоскости. И даже если кто-то из них и претендовал бы на это, у гендерной теории есть один изъян — ее в принципе невозможно доказать. Почему? Какие бы вы ни проводили эксперименты, как бы вы ни проверяли эту теорию реальностью, чтобы доказать ее (а наука состоит именно в этом), результаты будут всегда ограничены и конечны. То есть, если вы подтвердите каким-нибудь экспериментом, что разницы между мужчиной и женщиной не найдено, это совсем не означает, что вы доказали, что этой разницы не существует. Это означает всего лишь, что разницы не найдено именно в этих условиях и именно в этой области. То есть всегда можно будет возразить, что надо было провести другие эксперименты, чтобы попытаться увидеть эту разницу, а вы их не провели. Таким образом, всегда можно доказать, что разница между мужским и женским есть, а вот доказать, что разницы нет — практически невозможно. Для этого нужно провести бесчисленное количество экспериментов и продолжать их до бесконечности. Получается, что есть на свете много разных гипотез, но эта — самая идиотская, потому что доказать ее невозможно.

Гендер как продолжение радикального феминизма

Либеральный феминизм — это «мы хотим таких же прав». К этому феминизму я присоединяюсь на сто процентов, потому что нет причин, чтобы у мужчин и женщин были разные права. Однако при выполнении требований этого феминизма выясняется, что ожидания некоторых не оправдались. Как объясняет один норвежский журналист из Norwegian Paradox, если вы дадите одни и те же права разным людям, имеющим разные преференции, то у вас будут сильные отличия в результатах. Если женщин больше интересует литература и психология, а мужчин — математика и инженерия, то нельзя получить общество из симметрично одинакового количества мужчин и женщин во всех профессиях. И это не устраивает тех, кто хотел бы иметь fifty-fifty во всех профессиях, и прежде всего на властных должностях.

Надо сказать, что есть два пути: либо вы примиряетесь с реальностью, либо отрицаете ее, как это делает радикальный феминизм. По аналогии с марксизмом, который делит общество на эксплуататоров и эксплуатируемых, радикальный феминизм объясняет, что существует невидимая система, некая идеология, которая насаждает угнетение женщин, и угнетателями и бенефициарами его являются мужчины.

Тут мы входим в область опасного, потому что подобное утверждение пробуждает ненависть к определенному классу, стигматизирует определенную часть общества и порождает психологию раскола в обществе. С одной стороны – «хорошие», с другой – «плохие». И «плохих» все начинают ненавидеть.

То, что этот феминизм занял доминирующие позиции, привело к возникновению мизандрии — сексизма наоборот, ненависти к мужчинам. У нас принимают квоты, неблагоприятные для мужчин, отнимающие у них возможность получения вознаграждения по справедливости – согласно их способностям, компетентности, вкусам (к риску, к политике, к «твердым наукам» и т.д.) и эффективности работы. Это дало две огромные лжи, которые появились задолго до гендерной теории — ложь о «насилии в паре» (или в семье, хотя эти понятия не эквивалентны), и ложь о том, что женщины за ту же работу получают меньше.

«Насилие в паре» и «неравность зарплат»

Эти две лжи показывают, как функционируют наши медиа и наша демократия. Это очень интересный пример, он позволяет пронаблюдать, как рождается идология и как она захватывает власть. С тех пор, как существует статистика о «насилии в паре» (имеются в виду, конечно же, гетеросексуальные пары), то есть с 70-х годов, все исследования показывают, что женщин, прибегающих к насилию, не меньше, чем мужчин. Если серьезно исследовать этот вопрос, становится очевидно, насилие «в паре» распределяется примерно одинаково. Но подобная статистика не публикуется и не распространяется ни медиа, ни правительством. Умышленная ложь об исключительно мужском насилии распространяется везде, хотя существуют исследования на эту тему и статистика, свидетельствующие об обратном. Но на них никто не обращает внимания. Важно показать, что радикальный феминизм прав и что женщины терпят системное насилие со стороны мужчин. Поэтому им нужно всегда и во всем давать преимущества, потому что женщина — жертва в принципе.

Вторая ложь, касающаяся «неравностей зарплат», тоже пропагандируется всеми средствами. Да, женщины в целом имеют меньше доходов, чем мужчины, но если рассмотреть, по каким причинам, то можно найти им объяснения. Американский автор Уоррен Фаррелл (вполне принимаемый феминистами), составил список этих причин — их у него 25! То есть 25 variables, и если внести их в анализ, они сводят на нет эту псевдоразницу в зарплатах. И даже выдает обратный результат — в целом женщины зарабатывают лучше, чем мужчины. Эта информация существует, она доступна всем. Но почему распространяется ложь? А потому, что эта ложь служит определенной идеологии. Кстати, логика капитализма такова, что, если бы женщинам можно было платить меньше — за такую же работу и такую же эффективность – тотчас бы все предприятия бросились нанимать в первую очередь женщин.

Теория радикального феминизма о несправедливой эксплуатации женщин уже не работает. Например, если рассмотреть категорию «самонанимающихся» женщин, никакая система их не угнетает, потому что они назначают себе зарплату сами. И если при этом они зарабатывают меньше, чем мужчины, то это потому, что зачастую они делают другой выбор. Например, женщина-врач старается принимать меньше клиентов, или работать только в определенные дни. И тут теория угнетения не работает. Тогда как объяснить, что женщин мало во власти, мало среди математиков и инженеров, и что женщины меньше стремятся делать карьеру? И тут радикальный феминизм выдвигает новое объяснение: оказывается, все проблемы женщин — от неправильной «социализации». Кэрол Гиллиган, например, объясняет, что женщины, неосознанно продолжая тысячелетнюю модель, созданную мужчинами в собственных интересах, по привычке сами выбирают себе вторые роли.

Гегемония мужчин

Кэрол Гиллиган объясняет нам, что воспитание обуславливает мальчиков с самого раннего возраста — их растят доминирующими и учат отстаивать свою «гегемонность», а девочек воспитывают покорными и внушают им заниженную самооценку. Работы Гиллиган не отвечают требованиям научности с методологической точки зрения, но они в большой моде, потому что новая идеология создала мощный мейнстрим. Ее работы публиковались одновременно с книгами Батлер — это 90-е годы. Так гендерная теория объединенными усилиями завоевывала новые позиции. Потому что невозможно серьезно утверждать, что существуют какие-то объективные препятствия для женской самореализации в нашем обществе, но можно говорить, благодаря Гиллиган, Батлер и иже с ними, что существует некий conditionnement, некая «идеологическая обработка» девочек, что это именно общество воспитывает их в духе подчинения патриархату. Эта мысль в конечном счете выражается сегодня — это мы видим на сайтах американской системы образования — в следующей идее: «Если мы согласны в том, что тот факт, что мальчики ведут себя отлично от девочек, означает продолжение несправедливой патриархальной системы, то мы должны воспрепятствовать тому, чтобы мальчики вели себя отлично от девочек». Именно к этому стремится сегодня образовательная система в США.

Дискриминации

Занимаясь преподавательской работой, я заметил, что люди – даже те, кто имеет высшее образование — потеряли способность рассуждать, учитывая одновременно реальность и легитимное желание равноправия. Например, такое простое рассуждение: если мы берем группу людей, то это нормально — иметь статистические различия между мужчинами и женщинами (разный рост, вес, мускулатура, физическая сила и т. д.), но это не означает, что в силу этих различных характеристик женщинам запрещают заниматься той или иной деятельностью. Приведу пример с профессией лесоруба. Нет никаких причин запретить женщине быть лесорубом, даже если у нее в принципе меньше энергии и физической силы, а также, может быть, меньше желания рубить лес. Но не нужно удивляться, если у нас больше мужчин-лесорубов, чем женщин, потому что мужчины больше к этому приспособлены и, может быть, получают от этого больше удовольствия. Так вот, подобного рассуждения было бы достаточно, чтобы разрешить все проблемы так называемых «дискриминаций». Потому что мы учли бы начальную разницу характеристик — позитивных для одних и негативных для других (для той или иной деятельности) — и таким образом могли бы справедливо разрешить проблемы с людьми, какими бы они ни были, согласно их «реальности». Но я отмечаю, что многие люди уже не способны к такому рассуждению.

Извращенный посыл

Самое простое — это вернуться к сравнению с коммунизмом. Ведь что такое коммунизм? Это фашизм, это одна из самых насильственных идеологий, которые знало человечество в ХХ веке. Во имя добра, во имя защиты бедных — что само по себе есть справедливое «дело» – коммунизм истребил крестьянство, буржуазию, миллионы людей. И это то, что называется pervers, что означает «перевернуть с ног на голову». Коммунизм перверсивен, потому что он извратил цель. Коммунизм должен был принести добро, но принес только зло. Gender обещает то же самое: он обещает не общество без классов, а общество без полов.

Патология нарциссизма

Это патология нарциссизма. Как сказала Симона де Бовуар, «женщиной не рождаются, женщиной становятся». Первоначально это был «освободительный» посыл, он присутствует в ее книге «Второй пол», вышедшей в 1949 году. Но некоторое время спустя феминистка Бетти Фридан (Betty Friedan) спросила ее: «Но как быть с женщинами, которые работе предпочтут семью и детей?». На что Симона де Бовуар ответила ей: «В таком случае надо будет им это запретить». То есть они хотят «освободить» людей, но не терпят другого мнения. Это нарциссизм, он означает: «я реорганизую мир так, как мне кажется нужным». Такие люди часто бывают лидерами, революционерами, и они могут принести пользу обществу. Но чаще всего это означает: «Я освобождаю мир исключительно согласно моему идеалу и я не потерплю другого идеала и другого мнения».

Именно так произошло и с гендерной теорией. Вначале была цель (в частности у Батлер) вступиться за людей, которым «не повезло», которым трудно было вписаться в категорию «мужчина» или «женщина» – либо по причине гермафродитизма, либо потому что они не были гетеросексуальны и т.д.. Этим людям действительно бывает трудно найти себя в мире, где господствуют нормы, и иногда это может довести до трагедии. Да, это было похвально — попробовать создать некоторые механизмы и некоторые послабления, могущие облегчить жизнь таким людям, которым трудно найти свое место в обществе. Но Gender Theory, которая распространилась сегодня по всему миру — это совсем не то. Gender Theory говорит совсем другое. Она говорит следующее: «Чтобы эти люди (гермафродиты, гомосексуалы и т.д.) нашли свое место, нужно разрушить психическую структуру всех людей, которые спонтанно считают себя мужчинами и женщинами и являются гетеросексуалами». Это уже свидетельство патологии. Мы видим, что опять во имя «освобождения» небольшого количества людей хотят преследовать большинство. И делают они это так же, как идеологи коммунизма — извращением первоначального посыла.

Отрицание реальности

В психоанализе pervers — это тот, кто отрицает часть реальности, в нашем случае разность между полами. Действительно, гендерная теория эмблематична, потому что отрицает часть реальности — несимметричность между мужским и женским. Но я хочу тут сделать небольшое отступление и сказать, что отрицание реальности — это очень старая интеллектуальная традиция на Западе. И когда мы хотим докопаться до причин успеха гендерной теории, нужно иметь это в виду. Если заглянуть в историю с целью найти, когда началась эта традиция, то можно дойти почти до номинализма Средних веков. Номинализм отказывается входить в отношения с реальностью. Кроме того, у нас есть Декарт, который сказал: «Я предполагаю, что ничего нет, есть только моя мысль». Руссо тоже, когда говорит: «Начнем с того, что отбросим все факты» – это тоже отдаление от реальности. С этой точки зрения теоретики гендера не делают качественного прыжка, они скорее продолжают уже имеющуюся давнюю традицию.

Нарциссы и реальность

Когда мы говорим о toute-puissance narcissique («нарциссистском всемогуществе»), то я, как психолог, именно здесь вижу корень зла. Я тут говорил об отрицании реальности. Нарциссистская личность находится одновременно в своем фантазме и реальности. И когда человек здоров, у него как-то еще получается жонглировать между ними. Но когда он теряет разум, как это бывает в революциях, он старается «прогнуть» реальность под свою мечту — коммунистическую или гендерную, и он готов истреблять тех, кто ему противостоит, чтобы «претворить мечту в жизнь».

Первое ограничение, минимальное и символическое, ограничивающее нарциссистское всемогущество — это идея Бога. Эта идея означает, что я не всемогущ и не могу диктовать свою волю миру. Психологи, изучавшие «нарциссов», как например Кохут (Heinz Kohut), известный специалист по этому вопросу, выделяет два типа гуру: это гуру, который верит, что он — божество (или даже сам Бог) и гуру, который считает себя вестником божества (Бога). У этих гуру (второго типа) нарциссизм разделен на две части — это божество наверху и он сам, представляющий это божество. Первые плохо кончают — если еще можно считать себя божеством, когда вам двадцать, тридцать, сорок лет, то гораздо сложнее делать это в шестьдесят и в семьдесят. Все видят, что божество превратилось в рухлядь. У таких гуру бесславный конец. Но те гуру, которые считают себя вестником божества, могут поддерживать свое психологическое равновесие гораздо дольше. Потому что грандиозный идеал — он не в них, а в божестве, который наверху.

Если мы хотим побороть очередной эпизод безумия, которое с удивительной регулярностью поражает человечество, нужно внимательнее отнестись к идее Бога. Потому что два больших фашизма, которые истребили десятки миллионов в ХХ веке — коммунизм и нацизм — это атеистические идеологии. Действительно, бояться Бога — это начало мудрости. Если я — не самый великий в этом мире, то я буду строить мою связь с миром и людьми на другой основе.

Gender Theory как мировое политическое движение

Эта идеология стала настоящим политическим движением. Гендерная теория захватила власть, она захватила доминирующие позиции во всем мире, как я уже сказал, начиная с Пекина 1995 года. Это огромная опасность для человечества, но опасность другого типа, я имею в виду alignement fascisant (букв. «фашизирующее равнение» – прим. пер.) всего общества. Происходит постепенная радикализация гендерной теории, и вот вы уже не имеете права думать иначе, не имеете права не соглашаться с ее постулатами.

Я часто выступаю с лекциями и беседами, в том числе на предприятиях, и сталкиваюсь с пропагандистами гендерной теории (оплачиваемыми из кармана налогоплательщика!) Вот например, как сказал один психиатр, интегрировавший эту идеологию: «В ближайшем будущем все нормы поведения исчезнут, и мы все станем исключениями из правил. И такими людьми будет сложно управлять». Мой ответ на это следующий: «Наоборот, если мы все станем исключениями — абсолютно все! — то никакого исключения из правил не останется. Потому что нет больше законов, нет правил. Это будет бесформенная масса, взвесь из индивидов, которые не знают, кто они такие и что им делать. И это совсем не означает, что «ими будет трудно управлять». Наоборот, ими будет чрезвычайно легко манипулировать!» Как психолог, могу сказать, что если разрушить в людях все основные жизненные ориентации, это дает людей потерянных, слабых, которых очень легко контролировать.

В 90-е годы мне пришлось преподавать теорию менеджмента, которая называлась «хаос менеджмента». «Хаос менеджмента» означает следующее: разрушить базовые представления людей, чтобы сделать их более креативными и более продуктивными. Но этими людьми тоже очень легко управлять. И эта теория — я уже нигде не слышу о ней как о теории — но я вижу, что она действуют повсюду! Она применяется как на предприятиях, так и в политике. Разрушить базовые представления — это как отнять у людей их ориентацию в пространстве. Действительно, сбывается предсказание Маркса: «Капитализм разрушит все, что будет ему противостоять». Все прежние структуры — нация, народ, семья, все устоявшиеся системы — разрушаются во всем мире. Либо войнами, либо миграциями, либо новой идеологией. Что стоит за этим, кому это нужно? Я могу ошибаться, я не специалист в этой области, но я думаю, что это mise en ordre всего человечества, это попытка установления нового идеологического и политического миропорядка — на планетарном уровне. Я думаю, что это порабощение человечества в пользу больших финансовых олигархий. Рискую высказать такую гипотезу. Я уверен в том, что здесь таится огромная опасность, потому что мы имеем здесь дело не с обычной идеологией, а с политическим движением, которое насильственно насаждается во всем мире.

Когда бред довлеет над реальностью

Гендерная теория может первоначально показаться чем-то вроде когнитивной ошибки, этаким безобидным вздором. Но если насильно насадить этот бред, насадить вопреки реальности вещей, это дает устрашающие результаты. Например, дело Jandre Botha в ЮАР. https://www.iol.co.za/news/south-africa/lesbian-couple-guilty-of-gruesome-murder-270415#.UJpX-Ia6WSo Это лесбийская пара, у одной из них маленький сын, и вторая потребовала, чтобы ребенок называл ее «папа». Обратите внимание, это совершенно в духе гендерной теории. Если гендер — это социально сконструированная роль, то почему бы ребенку не называть эту женщину папой? Но мальчик отказался, и он был замучен до смерти, в буквальном смысле этого слова. Вот что происходит, когда бредовые идеи насаждаются с помощью насилия и вопреки реальности. Это приводит к истреблениям, как в ХХ веке. Таким образом, гендерная теория — это не только идеология. Везде — и на предприятиях, и в учреждениях, и в правительстве — если говорят о «социальных ролях», это на самом деле всего лишь cache-sexe для маневров власти и социального доминирования.

Гендер в школе

Что происходит в школе? Первое последствие воспитания детей в духе гендерной теории — это распространение того, что описывает в своей книге «Война против мальчиков» Кристина Хофф Соммерс (Christina Hoff Sommers). За псевдомиролюбивым дискурсом о необходимости «деконструирования стереотипов» на самом деле стоит радикальная программа: «Если позволять мальчикам отличаться от девочек, мы продолжаем систему, угнетающую женщин. Поэтому мы запрещаем мальчикам отличаться от девочек». Образовательная система США настойчиво предлагает мальчикам играть в куклы, носить платья, отменяет перемену, чтобы мальчики не могли бегать и т. д. Все это задокументировано в книге Хофф Соммерс.

Здесь проглядывают черты фашизма, фабрикующего «нового человека», нового андрогина, «жено-мужчину», если хотите. Эта же интенция была заметна еще у Симоны де Бовуар, так что она не лучше относится к женщинам, чем к мужчинам. Принципиальный мотив у нее – «освобождение женщин», поэтому вся ненависть и ярость направлены против мальчиков и мужчин.

Разрушение личности

Цель этой идеологии — чему она служит и кому она полезна? – в том, что она разрушает личность. Книга Батлер «Гендерная тревога» имеет в качестве подзаголовка «Феминизм и субверсия идентичности». Батлер, таким образом, имеет в виду даже не субверсию сексуализированной идентичности (identité sexuée), а идентичности в принципе. Это значит, что в этой постмодерной идеологии нет субъекта. Путь, обозначенный Декартом – «Я мыслю, следовательно, существую» пройден до конца, и «Я» больше не существует. Мы – всего лишь небольшой комок живой материи, манипулируемой rapports de pouvoir, то есть соотношением векторов власти, которые «делают» нас мужчинами или женщинами.

Но то, что личности больше нет — это гениально для тоталитарного государства. И это противоречит парадигме христианской цивилизации, основанной на идее достоинства личности, созданной по образу Божию. Для капиталистической системы личность не интересна — ни с точки зрения нанимателя, ни с точки зрения потребления. Не случайно на предприятии вы имеете дело с «человеческими ресурсами», а не с личностями. Люди — это «кадры», и они интересны исключительно с точки зрения компетенций, поэтому в дирекциях предприятий сложены их «дела» с перечислением компетенций, которые они постараются наилучшим образом эксплуатировать. Личность неудобна, она мешает капиталистическому производству, ведь у нее есть религиозные и этические потребности. Idem с точки зрения потребления: маркетинг интересуется не личностями, а профилем клиента. К вам обращаются согласно тому, какими могут быть ваши потребительские желания — относитесь ли вы к категории «мусульманин», «еврей», «одинокая мать», «домохозяйка» и т. д. Цель маркетинга — это подтолкнуть вас на компульсивную покупку. Поэтому личность мешает, личность нужно отменить. А для этого стереть все личностные структуры. Это тоталитаризм. Гендерный тоталитаризм уничтожает личность, чтобы организовать мир исключительно под приматом потребления и капиталистического функционирования.

Гендер, насилие и священное

Основатель кафедры социологии Гарвардского университета Питирим Сорокин много работал над проблематикой групп и понятия любви, об этом он написал книгу The Ways and Power of Love («Пути и власть любви», 1954). Он пришел к выводу, что от любви к той или иной группе можно довольно быстро соскользнуть к ненависти к другой группе. Как это было при коммунизме и нацизме — любовь к пролетариям обернулась ненавистью к буржуа, любовь к немцам — ненавистью к «низшим расам».

Я думаю, что в обществе, которое отказалось от Бога, необходимость в Священном настолько сильна, что возникает тенденция сакрализации части человеческого. Для нашей эпохи типично то, что она идеализирует жертв. Эти «бедные жертвы несправедливостей» идеализируются и возводятся на пъедестал — это могут быть женщины, или гомосексуалисты, или какая-нибудь другая группа. Но проблема в том, что если отсутствует регулирующая инстанция — Бог, который над всеми — то идеализация этой группы вызывает дегуманизацию другой группы. Такова логика: если вы делите людей на угнетателей и угнетенных, вы будете чествовать угнетенных, а угнетатели — это «плохие», они теряют свой человеческий статус и можно будет их истреблять. Поэтому это очень важно, чтобы нарциссизм был «мобилизован» на уровне Бога, то есть когда великий и всемогущий — это Бог, а не я.

Второе очень важное понятие христианства, способствующее необходимой регуляции общества — это идея, что зло присутствует во всех, поэтому нельзя использовать психологический механизм раскола, говоря, что люди делятся на «плохих» и «хороших».

Можно увидеть с определенностью, что, отдаляясь от христианского понимания мира, мы все больше и больше впадаем в безумие.

Конечная цель гендера

Это движение имеет своей целью разрушение. Любопытно, что у него есть предпочитаемый враг. Предпочитаемый враг гендерной теории — это христианство и католическая церковь. На это имеется несколько причин, но основные из них две: это мощное международное движение (промотируемое на уровне ООН) предлагает обществу всеобщую деструктурацию. Ее цель — деструктурировать человечество, чтобы манипулировать им. И здесь христианство — первый враг, потому что в христианстве человек наделен собственным достоинством. Понятие личности восходит к христианству: человек создан по образу Бога, и именно это хочет ликвидировать Gender Theory. Потому что связь с Богом делает людей не поддающимися манипуляции. Таким образом, финальная цель гендерной теории — покончить с человеком как с субъектом и личностью.

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=tWoZgdFFpPs

Эта диктатура предполагает: ликвидацию свободы; извращение языка; отмену истины; пересмотр истории; распространение ненависти; создание Империи.

Чтобы ликвидировать свободу, нужно:

установить постоянное слежение; отменить личную жизнь; обязать радоваться на официальных праздниках; придать единообразие общественному мнению; разоблачать мыслепреступления.

Чтобы извратить язык, нужно:

практиковать новояз; вести двойной дискурс; уничтожать смысл слов; говорить на общеобязательном языке; ликвидировать классиков.

Чтобы отменить истину, нужно:

преподавать идеологию массам; насадить доминирующий дискурс; распространять фейк ньюсы; создать новую реальность.

Чтобы упразднить историю, нужно:

стереть прошлое; переписать историю; придумать память; уничтожить книги; индустриализировать письмо.

Чтобы унизить природу, нужно:

ликвидировать либидо и влечение к жизни; организовать сексуальную фрустрацию; гигиенизировать жизнь; насадить репродукцию с помощью медицины.

Чтобы распространить ненависть, нужно:

придумать врага; разжигать ненависть к Франции; психиатризировать критическую мысль, прикончить последнего человека.

Чтобы создать Империю, нужно:

форматировать детские умы; управлять оппозицией; установить господство элит; превращать в рабов с помощью прогресса; утаивать власть.

Кто скажет, что мы уже не живем в этом мире?

Michel Onfray : nous vivons dans une dictature d’un type nouveau

Выступление на Конвенции правых в Париже 28 сентября 2019 года

Я внимательно прочитал предложенную тему: «Как найти альтернативу прогрессизму?»

Но как и для чего искать альтернативу пргрессизму? Ведь термин «прогресс» так сладок и ласкает слух! Стоит лишь вспомнить французских крестьян, страдающих от холода, Людовика XIV, мучимого мольеровскими докторами… Нет, что вы, как можно, ведь прогресс — это великое дело нашего времени, это великая Революция нового времени! Это вам не Иисус Христос и не Моисей. Как отказаться от прогресса, раскрывшего вам свои объятия? Как не восхититься этой великолепной индустриальной революцией, которая позволила мясорубку Вердена, как не хвалить эту науку, которая дала нам атомную бомбу, как не впасть в экстаз перед прекрасной Французской революцией, которая дала нам Террор? А потом — коммунизм и Гулаг. Нет, правда, как не быть прогрессистом? Несмотря на бойни ХХ века, прогресс так привлекателен! Мы долго сомневались, ведь благодаря ему мы имеем антибиотики, пенициллин, социальную страховку, кортизон для голоса (Земмур был без голоса и говорил с усилием). Но вот уже несколько десятилетий как сомневаться в прогрессе стало нельзя. Прогрессизм нельзя более обсуждать, малейшее сомнение в нем стало невозможным.

Царство свободного индивида уничтожило старые человеческие барьеры и старые предрассудки. Патриархат мертв, женщины освобождены от тысячелетней эксплуатации. Рабы получили свободу. Счастливая глобализация (намек на книгу Алена Минка «Счастливая глобализация») вывела сотни миллионов китайцев из нищеты. Ничего, если она ввергла в бедность десятки миллионов европейцев. Теперь наша очередь быть бедными. Должна же быть на свете справедливость!

Каждый день восхищаюсь достижениями прогресса. Как можно не восторгаться этим ветром свободы, который безраздельно веет над Францией и над Западом? Как не одобрить все эти законы, которые наказывают за мысли и за слово, ведь мы гораздо свободнее, когда думаем в правильном направлении и таим про себя свои плохие мысли! Как не чувствовать себя счастливым, видя этих волосатых мужчин, которые могут наконец-то публично признаться в том, что на самом деле у них женская натура! И женщин, которые уже не нуждаются в отвратительном контакте с мужчинами, чтобы зачинать детей, и этих матерей, которым уже не обязательно рожать, чтобы стать матерью! Как говорит наша великолепная Аньес Бюзен (Министр Здоровья), «женщина может быть отцом, безусловно». Как не восхищаться блестящим уровнем наших выпускников, которые не могут написать от себя трех строчек? Как не поддаться шарму инклюзивного языка наших администраций, со всеми его точками, которые напоминают игрушечный поезд нашего детства? Как не оценить вербальные выдумки наших мэтров, говорящих о «феминициде», «жанровых предрассудках», «интерсекционной борьбе», «расизованных женщинах» (femmes racisées) — этот великолепный современный сабир, который отказываются принять только ретрограды? Как не впасть в восторг перед современным искусством, которое отправляет на помойку всех наших великих художников прошлого? Как не впасть в экстаз перед элегантным пером нашей Кристин Анго, которая считает Вольтера и Стендаля литературными поденщиками? Да, не забыть гениев современной архитектуры, радом с которыми Габриэль и Лебрен кажутся жалкими академическими эпигонами! Нет, на самом деле!

Но… потому что я все-таки пришел сюда, и поскольку вас так много в зале, я попытаюсь помочь найти альтернативу прогрессизму. Но нужно сначала дать ему определение. Именно так нас учили браться за проблему в школе. Итак, мое определение следующее:

Прогрессизм — это религия прогресса. Это милленаризм, который делает из человека Бога, и все его желания и капризы превращает в святые и божественные «права человека». Прогрессизм — это обожествленный материализм, который видит в человеке существо индифференцированное, заменимое другим таким же, существо без пола, без идентичности и без корней. Человек, согласно прогрессизму — это существо, сконструированное как лего, и поэтому наши современные демиурги могут его так же легко деконструировать.

Прогрессизм — это мессианизм, а именно секуляризованный мессианизм. Как и якобинизм, коммунизм, фашизм, нацизм. Как и неолиберализм, или как религия «прав человека».

Прогрессизм — это революция. Вспомните предвыборную книгу Макрона — она так и называется : «Революция». Эта революция не терпит накаких препятствий на своем пути, никакого промедления, никаких человеческих чувств. Робеспьер учил, что во имя Революции должно убивать «злых», то есть несогласных. Ленин и Сталин добавили, что нужно также убивать и «добрых» – и согласных тоже. Прогрессистское общество, размахивающее флагом Свободы — это на самом деле либертицидное общество. Как говорил Сен-Жюст, «Нет свободы для врагов свободы!» Начиная с Просвещения и Французской революции и вплоть до сегодняшнего дня прогрессисты считают, что свобода — она для них, но никак не для их противников. Только прогрессисты могут пользоваться свободой, только они ее достойны. Мы-то думали, что уже вышли из этой тирании, но на самом деле только вошли. Потому что сегодняшняя диктатура нарядилась в необычные цвета, потому что наши мэтры умеют сохранять демократические формы, чтобы тем проще убить демократию изнутри. Власть насадила новую идеологию — идеологию «разнообразия», как красиво называет ее мой друг Матье Бок-Котэ, она установила мощный пропагандистский аппарат, объединяющий телевидение, радио, кинематограф, рекламу, не забыть еще «сторожевых собак» интернета. Эффективность этой системы такова, что Геббельс рядом с ней кажется мелким любителем, а Сталин — дебютантом.

Прогрессизм — это вездесущность слова, называемого «свободным», разносимого повсюду средствами такой технологической мощи, какую мы не видели доселе в истории. Но в то же время это репрессивный аппарат, все более высокоорганизованный, позволяющий эффективно канализировать и запрещать выражение мысли. Либералы вкупе со свободным рынком открыли страну для глобального свободного обмена (libre-échange), уничтожив все препятствующие этому границы — и географические, и политические, и моральные — а заодно и средних и мелких французских производителей и коммерсантов. Они трансформировали прежних граждан в потребителей и поместили их под иго рекламщиков и гигантских мульти-национальных брендов.

С другой стороны,  левые и крайне левые обменяли свой марксизм и свой катехизис классовой борьбы на новое «святое дело» – дело борьбы за права сексуальных, религиозных и расовых меньшинств. Раньше левые были на улицах и на баррикадах, теперь же они в залах суда и трибуналах — требуют голов патриотов и националистов. Судьи, взращенные на левой пропаганде престижной Ecole de la Magistrature, подхватили борьбу крайне левых и стали сообщниками левых ассоциаций, чтобы заставить молчать мыслящую часть населения и держать ее под интеллектуальным террором.

Все, кто чувствовал себя «притесненным» в прежнем обществе, управляемом католицизмом и Гражданским кодексом, все те, кого обольщали «освобождением» и кто действительно в это поверил — женщины, молодежь, гомосексуалисты, иммигранты, евреи, протестанты, неверующие – все те, кто чувствовал себя меньшинством под неодобрительным взглядом большинства в обществе католического гетеро-патриархата и которые наконец-то радостно сбросили надоевшую им статую Командора, под бешеные ритмы Майка Джэггера — все они оказались полезными идиотами войны. Войны по уничтожению белого гетеросексуального мужчины-католика. И это не борьба за «освобождение женщин» и не борьба за «равность мужчины и женщины», нет, это объявленная война по уничтожению единственной породы — белого гетеросексуального католика. Ибо это единственный, на кого возложили ответственность за все смертные грехи человечества — колонизации, рабовладения, педофилии, капитализма, разорения планеты. Это единственный, кому запретили его естественное поведение — вирильность, каким он был с доисторических времен. Во имя борьбы против гендерных предрассудков. Единственный, у кого отбирают его роль отца, единственный, кого превращают в лучшем случае во вторую мать, в худшем — в гаметы. Единственный, кого обвиняют в семейном насилии, единственный, на кого доносят как на «свинью» (аллюзия на #balancetonporc, эквивалент metoo во Франции – прим. пер.). Клеймят позором Бернара Пиво (ведущий литературных передач в 70-80 годы) за то, что он в молодости «баловался» с красивыми шведками, а вот чернокожему рэперу Нику Конраду, который прямо призывает «убивайте белых», и который душит в своем клипе белую девушку, прощают все!

Почитайте «прозу» наших  наших афро-феминисток и сторонников «интерсекционной борьбы» – которые, как гангрена, расползлись по нашим факультетам социологии и антропологии, после того, как они сгноили самые престижные американские университеты. Что они говорят, эти афро-феминистки? Что они прежде всего чернокожие, или арабки, что они мусульманки и принадлежат их расе — да-да! Им-то можно отстаивать свою расу, свою религию, свой ислам, свою страну — страну, откуда приехали их родители. Они говорят, что им наплевать на солидарность с француженками, которых они клеймят как буржуазок и прежде всего как белых. Своих мужчин они принимают такими, какие они есть — с их недостатками, с их ужасными гендерными предрассудками и с их насилием по отношению к женщине. Они не борются против своих мужчин-насильников. Потому что, говорят они, «мы были под игом белой цивилизации» и наш враг — это белый человек, точнее, белый мужчина. Они поняли, каково сегодня соотношение сил. Белого мужчину-католика атакуют не потому, что он употребляет насилие, не потому, что он слишком силен, а потому, что слишком слаб. Не потому, что он не толерантен, а потому, что слишком толерантен. Голову отрубили слабому гуманному Людовику XVI , а не властному и жесткому Людовику XIV . Значит, им надо прикончить раненого зверя, протрубить над ним триумф. Эмиль Чоран говорил: «Пока нация осознает свое превосходство, ее боятся и уважают. Как только она перестает быть таковой, она гуманизируется и с ней больше не считаются». Когда белые феминистки присоединяются к афро-феминисткам в борьбе против белого гетеро-патриархата, их принимают в « свои ряды ». То же с гомосексуалистами и сторонниками ЛГБТ. Но если эти белые активистки не хотят ограничиться этой атакой на белого мужчину и его цивилизацию — они вновь превращаются, как карета Золушки превратилась обратно в тыкву,  в «грязных белых буржуазок».

Наши прогрессисты, такие высокоумные, такие гордые, которые так заботятся о будущем и так же наплевали на прошлое, как и на свой предыдущий айфон, думали, что покончили с архаичной стадией национальных войн и классовой борьбы. На самом деле они привели нас к войне рас и войне религий. Они привели нас обратно к Шарлю Мартелю (победителю арабов в битве при Пуатье, которого называют обычно Карл Мартелл – прим.пер.) и к осаде Вены 1783 года. Они привели нас назад, к войне за огонь.

Мы оказались между молотом и наковальней двух универсализмов, которые поднялись над нацией, народом, страной, нашими традициями, образом жизни, культурой. С одной стороны, это универсализм потребительства, который поработил наш мозг, превратив нас в зомби, в людей без памяти и без корней. С другой стороны —это  исламский универсализм, который очень умело пользуется нашей религией «прав человека», чтобы спокойно вести свою операцию по колонизации и оккупации целых территорий Франции, которые уже превратились, согласно закону больших чисел, в анклавы мусульманского мира. Они превратились, как говорит алжирский писатель Буалем Сансаль — а он-то знает, что говорит, – «в молодые исламские республики». Универсализм «прав человека» не дает нам защищаться, во имя слепого индивидуализма, потому что он не видит, что речь сегодня идет совсем не об индивидах, а об огромных массах. Это война цивилизаций, и идет она на европейской территории. Это продолжение тысячелетней борьбы между христианской цивилизацией и мусульманской. Эти люди, называющие себя либералами, забыли урок основоположника либерализма Бенжамена Констана: «Индивид подчиняется моральному закону, массы – физическому». Индивид свободен, когда он среди других таких же свободных индивидов. Когда же он входит в состав массы, у него уже нет свободы.

Эти два универсализма — потребительский универсализм и исламский – одновременно соперники и сообщники. Рынок адаптируется ко всему, была бы только прибыль. Глобальный рынок поставил во главу государств своих людей, чтобы пользоваться монополией легитимного давления на события в мире. Таким образом французское государство, на протяжении веков защищавшее свое население от всевластия феодалов и от иностранных захватчиков и которое сделало из народов, живущих между Средиземным морем и Атлантикой, великую нацию, которую уважали и боялись в Европе и в мире, превратилось – в результате невероятного эффекта перевертыша! – в оружие уничтожения своей собственной нации и порабощения собственного народа, в оружие замещения французского народа другим народом, другой цивилизацией.

Эти два универсализма, два глобализма есть два тоталитаризма. Наши интеллектуалы, наши «совестливые» либералы, наши медиа, да и сам президент любят вспоминать «мрачные 30е» (чтобы ассоциировать патриотов с фашистами, а мусульман — с гонимыми евреями – прим.пер.). Хорошо, давайте вспомним эту эпоху. Мы оказались сегодня под новым германо-советским пактом. Эти два тоталитаризма объединились, чтобы уничтожить западную цивилизацию, а потом они будут воевать друг с другом. Это их общая цель, их Грааль: либерализму «прав человека» – столицы и большие города, исламу — пригороды и спальные районы. Пока вторые прислуживают первым, доставляют пиццу, водят такси, нянчатся с их детьми, работают в ресторанах… Не говоря уже о главном их бизнесе — торговле наркотиками. Первые живут в отгороженных благополучных районах и защищаются, с помощью их власти в медиа, от глухой ненависти французского народа… Но ислам уже перешел в наступление, и им тоже несдобровать.

Многие мыслящие люди сравнивают в последнее время Евросоюз с почившим Советским Союзом, а монетарное оружие Центрального европейского банка — с танками Варшавского договора. Мы видим, как в Италии и Англии парламенты и судьи уничтожают волю народа, и с большой эффективностью. Мы видим, как конституционное право и парламентские процедуры используются против свободы народов. Мы таким образом оказались в режиме, который называл себя «странами народной демократии».

Что же касается ислама, то у нас большой выбор. В 30-е годы самые дальновидные авторы, предупреждавшие о том, что Германия представляет собой большую опасность, сравнивали нацизм с … исламом. Да, с исламом! Тогда никому и в голову не приходило упрекать их в стигматизации ислама. Кто-то считал, что они всего лишь немного преувеличивают. «Нацизм, – говорили они, – может быть, немного жестковат, но нельзя же из-за этого сравнивать его с исламом!» (То есть ислам представлялся им намного хуже нацизма).

Несколько лет спустя, уже после войны, стал угрожать другой тоталитаризм — коммунизм. И появилось то же сравнение. Максим Роденсон (Maxime Rodinson), один из крупнейших специалистов по исламу, говорил: «Ислам — это коммунизм, только с Богом». Таким образом, еще шестьдесят лет назад ислам сравнивали либо с тем, либо с другим тоталитаризмом ХХ века. Конечно, меня опять обвинят в исламофобии, я уже привык. Мы все знаем, что концепт исламофобии придуман для того, чтобы критика ислама стала в принципе невозможной. Чтобы вернуть законность понятия «богохульство» – но только для ислама. Это понятие было отменено во Франции в 1789 году, но прогрессисты, которые освящают Ревоюцию, не останавливаются перед тем, чтобы перечеркнуть одно из достижений этой Революции, чтобы защитить дорогой их сердцу ислам.

Прогрессисты не в состоянии понять, что наше будущее зависит не от экономических графиков и схем, а от демографических. А они беспощадны. Африка в 1900-м году была «пустой» территорией, с ее ста миллионами жителей, а в 2050-м году она будет «переполненной» территорией — в ней будет два миллиарда жителей как минимум! Тогда как Европа тогда была «полной»территорией — четыреста миллионов жителей, в четыре раза больше населения Африки, но сегодня она выросла всего до пятисот миллионов. То есть пятьсот миллионов европейцев против двух миллиардов африканцев – то же соотношение один к четырем — но с точностью наоборот.

Тогда демографический динамизм нашего континента позволил белым колонизовать мир: они открыли Америку, уничтожали индейцев и покорили Африку. Сегодня мы в прямо противоположной демографической ситуации, и она привела к обратным миграционным течениям, обратной колонизации. Можете догадаться, кто будет их «индейцами» и их рабами — это вы!

Каждой демографической волне соответствует свое идеологическое « знамя ». Франция XVIII века — ее тогда называли демографическим «Китаем Европы» – завоевывает африканский континент, вооружившись идеологией прав человека. Викторианская Англия XIX века — девять детей на семью! – легитимизирует свой империализм идеей расового превосходства. Немцы конца XIX века придумали пангерманизм — уже расиалистский (racialiste), а потом нацизм, чтобы легитимизировать их стремление завоевать «жизненное пространство» на востоке.

А африканское демографическое превосходство выступает естественным образом под знаменем ислама. Восток уже выступал под знаменем ислама против античной Греции и христианства. Да, он не сильно изменился с тех пор, со средних веков, и он вновь готов к употреблению.

«Мы поработим вас с помощью ваших прав человека и будем господствовать над вами с помощью наших законов шариата» – это слова предикатора Аль-Карадави.

На ум приходят слова Дрие ля Рошеля, сказанные им в 30-е годы этого века: «Мы дожили до времен, когда мы пожинаем последствия, а они неисправимы».

Во Франции, как и во всей Европе, все наши проблемы усугублены — я не говорю созданы — именно усугублены иммиграцией и исламом. Школа, политика жилья, безработица, социальный дефицит, государственные субсидии, правопорядок, скорая медпомощь, наркотрафик … Это двойная беда. Экономисты объясняют, что экономика основывается на доверии. Американский социолог Robert Putnam показал, что доверие в обществе исчезает в той мере, в какой оно становится менее гомогенным этнически и культурно. Но нам продолжают внушать, что иммиграция — это «шанс для Франции» и что это «наше богатство».

Итак, вопрос, который встает перед нами, следующий: согласятся ли молодые французы жить в меньшинстве на земле своих предков? Если да, то они заслуживают колонизации. Если нет, то им придется бороться за свое освобождение.

Но как бороться? Биться? Где? Какими идеями? Бесполезно бороться с помощью старых понятий «республика», «светскость» и т. д., эти слова полностью утратили свой смысл. «Иммиграция-интеграция», «нецивильное поведение», «жить-вместе», и даже такие понятия как «ассимиляция», «республиканские ценности», «правовое государство» – все это ничего более не значит. Все эти понятия вывернуты наизнанку, извращены, опустошены. Такие старые социалисты, как Жорес или Блум, отказались бы назвать сегодняшнюю Францию республикой. Все те, кто еще цепляется за старые республиканские понятия, так же отстали от жизни, как Карл Х, который пытался в начале своего правления восстановить прежние королевские ритуалы, в том виде, как они исполнялись его предками. Он был смешон, ибо Революция и Империя смели все. Наши идеологические дебаты, как шлягеры 80-х, перепевают старые мелодии: «светскость», «свобода вероисповедания», «право на политическое убежище», «открытость» и т. д. – они не соответствуют более нашей эпохе. Эти дебаты отошли в прошлое, они умерли, это «мертвые души» Гоголя.

Иммиграция еще вчера означала дать своим детям французскую судьбу (одноименная книга Земмура «Французская судьба», 2019 – прим.пер.). Сегодня же они приезжают во Францию, чтобы жить согласно своим африканским нравам. Они сохраняют свою историю, свои мусульманские имена, равняются на своих героев, даже жен себе привозят из Африки, чтобы они не были «запачканы» ничем французским. Они насаждают французам свои законы — если вы не сдадитесь добровольно, к вам применят силу и заставят жить под игом халяля и исламских правил. У многих французов просто нет денег, чтобы поменять место жительства. Они ведут себя как на завоеванной земле, так, как вели себя колонизаторы в Алжире и Индии.

Каиды с их бандами, в союзе с имамами, устанавливают свой закон во французских кварталах и головах. Как в знакомом всем альянсе «меча и кадила» (в котором был положительный смысл), в наших кварталах это союз автомата Калашникова и джеллабы. Да, просматривается явная связь между повседневными ограблениями, изнасилованиями, торговлей наркотиками и терактами 2015 года, не говоря уже о бесчисленных нападениях с ножом, которые происходят по всей Франции. Это дело рук одних и тех же, они без труда переходят от одного вида деятельности к другому, чтобы наказать «неверных». Это «джихад для всех», джихад повсюду. Все министры внутренних дел вот уже тридцать лет обещают, что очистят наши пригороды от наркодилеров и восстановят республиканский порядок. Но не понимают того, что, чтобы вернуть республиканский порядок в исламские кварталы, нужно вернуть туда Францию. Ибо эти анклавы — это не Франция. Женщины в черных покрывалах и мужчины в джеллабах — это ходячая пропаганда, самим фактом исламизации наших улиц. Это как униформы оккупационной армии, чтобы напоминать побежденным об их покорении. Вместо триединства «иммиграция-интеграция-ассимиляция» мы имеем сегодня триединство «нашествие-колонизация-оккупация». Как метко сказал Рено Камю: «Выбирайте — жизнь или «жизнь-вместе».

Главный вопрос — это французский народ. Народ должен восстановить Нацию. Народ должен выступить против обоих универсализмов — потребительского и исламского. Французский народ не имеет ничего общего с космополитическими элитами – «гражданами мира», которые чувствуют себя ближе к жителям Нью-Йорка или Лондона, чем к их собственным соотчественникам — жителям Монтелимара или Безье. Французский народ не хочет наступления исламского универсализма, который на глазах превращает Бобиньи, Рубэ или Марсель в исламские республики. Живя во Франции, арабская молодежь празднует победы алжирской футбольной команды, размахивая алжирскими флагами, разбивая витрины и поджигая машины, потому что это команда той страны, которой принадлежит их сердце. А не той, в которой у них бесплатная медицинская страховка.

Нам нужно восстанавливать все. Освободиться от религии прав человека, потому что она велит забыть, что мы граждане Франции. Ламартин писал в своей «Истории жирондистов»: «Если возникает противоречие между принципами общества и его выживанием, это означает, что эти принципы — фальшивые, потому что сохранение общества — это высшая истина». Мы должны сбросить власть наших мэтров — власть медиа, университетов, судей, мы должны восстановить демократию, которая есть власть народа. Либеральная демократия — это средство, с помощью которого так называемое «правовое государство» не дает осуществиться воле народа.

Мы должны отменить законы, убивающие свободу, которые, насаждая принцип не-дискриминации, делают нас чужими в своей собственной стране. Мы должны восстановить принцип национального предпочтения, который есть не что иное, как фундамент любой нации. Потому что Нация, чтобы выжить, должна предпочитать своих чужим, а не наоборот. Мы должны утвердить нашу концепцию экологии — той, которая заботится о сохранении красоты наших пейзажей, наших памятников прошлого, нашего art de vivre («искусства жить»), нашей культуры, нашей цивилизации.

Безусловно, мы должны быть консерваторами и сохранять нашу идентичность. Но что мы можем сохранить, ведь все разрушено? Наша задача огромна, почти безнадежна. Мы должны приступить к восстановлению. Я не говорю, что вопрос идентичности — это единственная наша забота. Я не говорю, что экономические вопросы неважны, что нет дезиндустриализации, что нет делокализации, я знаю, что люди с трудом доживают до конца месяца, что у них крошечные пенсии, что у нас большая проблема, связанная с евро… Но я хочу сказать, что вопрос об идентичности первичен, он важнее даже вопроса суверенитета. Идентичность — это вопрос жизни и смерти. Французская исламская республика может быть суверенной, но это не Франция.

Вопрос идентичности — это тот вопрос, который объединяет трудящиеся нижние слои и средний класс, и даже часть буржуазии, сохранившей сердечную связь со своей страной. Да, вопрос идентичности собирает вместе все правые партии, вплоть до определенной части левых, оставшихся близкими к французскому народу. Только левые интернационалисты и правые глобалисты, перешедшие в лагерь прогрессистов, к Макрону, отвергают вопрос французской идентичности. Для этих «правых» важна только та часть планеты, где располагается банк, в котором они держат свои деньги.

Мы должны знать, что вопрос французского народа экзистенциален, в отличие от других вопросов, которые относятся всего лишь к средствам существования. Останутся ли французы в большинстве на земле своих предков? Я повторяю этот вопрос, ибо никогда еще он не ставился с такой остротой. У нас были эпизоды, когда Франции угрожала дислокация, или «полонизация», то есть разделение Франции по принципу Польши. Франция была оккупирована и находилась в подчинении, но никогда еще ее народу не угрожала перспектива быть замещенным другим народом на своей собственной территории.

Не верьте тем, кто врет вам вот уже пятьдесят лет. Не верьте тем, кто, как и Макрон сегодня, повторяет те же слова, что и Олланд, Саркози, Ширак и Жискар. Когда вы слышите фразу «Наша политика иммиграции должна быть строгой и в то же время гуманной» – можете быть уверены, что она не будет строгой, но будет гуманной — для иммигрантов, но не для вас! Не верьте демографам и статистам, которые приносят «хорошие новости» — вспомните слова Черчилля, который говорил: «Я верю только той статистике, которую подделал сам». Не верьте оптимистам, которые говорят, что не надо бояться. Нет, вы правы, что боитесь. Потому что ваша жизнь — в качестве французского народа — висит на волоске. Не верьте этим оптимистам, которые, как и пацифисты всех эпох, добровольно ослепляют себя, как наш Аристид Бриан, кричавший «Война — войне!» и писавший немецкому канцлеру: «Каждый день выбрасываю в мусорную корзину отчет моего генштаба, который приводит доказательства перевооружения Германии». Наши сегодняшние Брианы точно так же выбрасывают в мусорную корзину все приносимые им Кораны, полные сурат, призывающих резать неверных, евреев и христиан.

Не верьте оптимистам, повторяйте фразу Бернаноса: «Оптимизм — это фальшивая надежда трусов и дураков, настоящая надежда — это преодоленное отчаяние».

Я знаю, что если сегодня вы здесь, то вы преодолеете.

Альфред Кинси о сексуальном поведении самца и самки человека 

«Почти все так называемые сексуальные перверсии являются на самом деле биологической нормальностью. Есть только три формы сексуальной аномалии – это воздержание, безбрачие и откладывание на потом».  

«Наше сексуальное поведение точно такое же, как у животных. В области сексуальности человека нет ничего такого, что было бы ненормальным» .  Эти утверждения легли в основу так называемой «сексуальной революции», захлестнувшей с 50-х годов весь западный мир.

Альфред Кинси, первоначально зоолог и специалист по насекомым,  в сороковые годы резко меняет сферу своих научных изысканий и обращается к изучению  сексуальных наклонностей и «сексуальных практик» американцев. Его знаменитые «Отчеты Кинси» («Сексуальное поведение самца человека», 1948, и «Сексуальное поведение самки человека», 1953) на многие десятки лет стали базовым источником «сексуального освобождения» людей от сдерживающей их морали. Идеи Кинси послужили основанием как для движения геев (Gay Liberation) и педофилов (NAMBLA — см. ниже), так и для программ по сексуальному воспитанию детей в школе.

Кинси действительно произвел революцию нравов — он способствовал нормализации социально неприемлемых поведений — промискуитета, содомии, садо-мазохизма, бестиальности. Утверждая, что они распространены в гораздо больших пропорциях, чем это было принято думать, он способствовал их акцептации обществом.

Кинси провел тысячи опросов и бесед с мужчинами и женщинами, чтобы «представить нравы и поведение среднего американца» того времени в области секса. Однако впоследствии оказалось, что выбранные им респонденты были совсем не репрезентативны — 25% процентов среди них были тюремные заключенные, осужденные в том числе за сексуальные преступления, а также проститутки. Таким образом сексуальные склонности и предпочтения меньшинства (заключенные и проститутки составляли один процент американского общества) были выданы за таковые типичного среднего американца.

Отправным пунктом «отчетов» Кинси было утверждение, что практически все мужчины и женщины бисексуальны. Он установил некую «шкалу» («шкала Кинси»)проявления гомосексуальности в человеке – от эксклюзивной гетеросексуальности до эксклюзивной гомосексуальности. В отличие от прежних представлений о гомосексуалах как отдельной группе населения, Кинси представляет гомосексуальность как естественную и универсальную, то есть свойственную — в той или иной степени — абсолютно всем.

Известный американский специалист по психологии Абрахам Маслоу раскритиковал метод Кинси с точки зрения правдивости ответов респондентов. Известно – психоаналитики об этом знают – что в интервью всей правды не говорят, тем более о таких вещах, как секс. Тем более что опрошены были не американские домохозяйки, а люди маргинального поведения.  Американская Статистическая Ассоциация, исследовав метод Кинси, сделала вывод о нерепрезентативности его выборки респондентов. Ее вывод : «Избрать случайным образом троих человек было бы, вероятно, более репрезентативным, чем 300 человек, выбранных Кинси».

Для изучения сексуального поведения соотечественников  Кинси набрал команду из людей, отличавшихся самыми раскрепощенными нравами. Он заставлял их, включая и свою жену, заниматься групповым сексом и все снимал на камеру. Все эти оргии скрупулезно заносились в технические данные и графики его «отчетов».

В результате самых разных бесед, интервью и экспериментов Кинси объявил американцам следующее:

— В обществе не менее 10% ярко выраженных гомосексуалистов
— 37% мужчин и женщин имели хотя бы один оргазм во время гомосексуальной связи
— 69% мужчин ходят регулярно к проституткам
— 50% мужчин неверны в браке
— 50 % женщин имели сексуальные отношения до брака
— 87% незамужних женщин хоть один раз прибегли к аборту
— 25 % женщин регулярно изменяют мужьям
— 62 % женщин мастурбируют
— 50% мужчин и женщин имели эротическую реакцию при ударах, то есть имели склонность к садо-мазохизму
— 17% фермеров занимаются зоофилией, и т.д.

Пуританская Америка — это был конец сороковых! – была потрясена. То, что описывал Кинси, никак не соответствовало тому представлению, который имели о себе американцы.

На самом деле, как пишут об этом в книге  Kinsey, Sex and Fraud Джудит Райзман и Эдвард Эйхель, Кинси сфальсифицировал все. Четверть респондентов были тюремные заключенные, более 60% из них были осуждены за сексуальные преступления. Далее, в категории «бедных необразованных американцев» у него было 55% процентов заключенных, среди которых были серийные убийцы, насильники, а также  люди, избежавшие призыва в армию – настоящее «дно общества». Для увеличения процента гомосексульности в итоговой таблице Кинси выбирал своих респондентов среди посетителей гей-баров, бань для геев и людей с девиантным поведением. Он широко использовал также данные студентов колледжа Woodruff de Peoria (Illinois), половина из которых были гомосексуалистами. Что же касается женщин, то значительной частью респонденток Кинси были проститутки, а вовсе не обыкновенные американские домохозяйки.

До сих пор невозможно проверить верность источников, потому что восемнадцать тысяч «сексуальных историй» (эту цифру называет сам Кинси) хранятся под замком в архивах Кинси-института. Эти архивы закрыты еще и для того, чтобы защитить, например, педофилов, от судебного преследования. Известно, что Кинси использовал «сексуальные истории» не менее чем 199 сексуальных психопатов. Кроме того, он использовал рассказанные ему «сексуальные истории» 1300 или 1400 сексуальных преступников, таким образом выдав их за истории обыкновенных средних американцев. «Криминалы ничем не отличаются от остального общества» – это один из «революционных» тезисов Кинси.

  «Детская сексуальность»

Но больше всего интересовала Кинси тема детского секса. Он «открыл», что дети  «обладают сексуальностью», причем с самого рождения. Для того, чтобы доказать это опытным путем, он призвал на помощь людей, знающих толк в этом деле, то есть педофилов (именно в таких терминах говорит о них фотограф, работавший с Кинси: « это были квалифицированные специалисты в этой области») – официально признано, что с ним «работали» как минимум девять педофилов, и это в течение 25 лет!

Джудит Райзман, юрист и специалист в области медиа, начала исследовать все, что связано с Кинси, с 80-х годов. Ей удалось найти несколько человек, прошедших, будучи детьми, через руки Кинси. Есть запись дочери одного из сотрудников Кинси, которая была регулярно насилуема собственным отцом и дедом. Оба записывали все «технические данные» касательно регулярности, длительности, интенсивности их сексуальных актов с ребенком и предоставляли их Кинси. У него была целая коллекция фильмов о подобных «экспериментах» с детьми. Ибо Кинси, будучи убежден, что ребенок — это существо, имеющее сексуальный «аппетит», желал знать, как часто дети могут иметь оргазмы, каким способом и сколько они длятся. Согласно его «данным», в среднем, чтобы получить оргазм, ребенку нужно 3.02 минуты!

Признавая, что «детский оргазм» труднее определить из-за отсутствия эякуляции, определяет 6 типов (градаций) детских «оргазмов»:

Тип 3: «Сильнейшее напряжение тела, конвульсии, внезапные поднятия и опускания всего тела, сведение мускулов ног. Дыхание прерывающееся или его прекращение. Глаза застывшие или крепко зажмуренные.»

Тип 4: «Руки сведены, рот искажен, иногда с высунутым языком, спазмы по всему телу, еще более сильные конвульсии всего тела, дыхание затрудненное, рыдания, ужасные крики, иногда со слезами, главным образом у маленьких детей» (!!!).

Тип 5: «Кумуляция всех предыдущих признаков, сильные содрогания, приводящие иногда к коллапсу. Другие явления того же типа, иногда потеря сознания».

Тип 6:  «Крики боли и страха от приближения оргазма, некоторые испытывают сильнейшие боли и кричат, когда продолжается стимуляция или когда трогают гениталии. Ребенок изо всех сил бьет «партнера» (!!!), хочет вырваться, он хочет избежать оргазма, но все-таки получает при этом удовольствие». No comment.

Джудит Райзман была одной из первых, кто понял,  что в «лаборатории» Кинси дети подвергались чудовищным пыткам, что детей насиловали часами и — целой командой «сотрудников»! –  и что авторами таких актов мог быть только психически больные люди.  По сей день неизвестно, были ли погибшие дети и сколько, а также сколько из них получили травмы и психические нарушения, так как архивы тщательно охраняются Кинси-институтом.

Кинси указывает, что они наблюдали, например, у четырехлетнего ребенка 26 оргазмов за 24 часа! Откуда у ребенка оргазмы и в таком возрасте? По признанию одного из сотрудников Кинси, его команда проводила эротическое стимулирование ребенка – «оральным и мануальным способом» –  и это в течение суток!

Вот эта таблица Кинси о «множественных оргазмах» детей:

У 11месячных грудничков — 14 «оргазмов» за 38 минут. У двухлетних детей он добился получения 7 «оргазмов» за девять минут. У десятилетнего мальчика — 14 за 24 часа!

По свидетельству личного фотографа Кинси, он присутствовал и сам принимал участие в экспериментах над детьми. Он и его команда хвастались тем, что «лично наблюдали», например, «многократные оргазмы» четырех девочек меньше одного года. В своих «отчетах» Кинси упоминает, что записал на видео сексуальные сцены с 23 девочками.

Через руки Кинси и его команды прошли тысячи детей от двух до пятнадцати лет.  Известно, что Кинси был не совсем удовлетворен — ему казалось, что можно добиться еще большего количества «оргазмов» у детей. Во всяком случае, один из его «рекордов» – это 26 «оргазмов» за 24 часа у четырехлетнего мальчика.

Кинси сотрудничал с самыми известными преступниками-педофилами своего времени  – с Рексом Кингом  (ему было предъявлено 800 обвинений!).  Кинси считал Рекса Кинга героем и восхищался его «смелостью, сексуальной энергией и любознательностью, благодаря которым он вел (вместе с ним) эту одиссею в течение многих лет…».  Переписывлся он также с нацистом-педофилом Фрицем фон Баллюсеком , который пересылал ему «данные» из его сексуальных актов с детьми.

    Доктор Секс

Очевидно, что Кинси был человеком с глубокими нарушениями психики.

Он страдал тем, что называется sex-addict и activité sexuelle compulsive, не говоря о пристрастии к эксгибиционизму, вуайеризму, садо-мазохизму и педофилии.

Ариана Билеран (Ariane Bilheran), доктор клинической психологии и  психопатологии, автор книги «Самозванство сексуальных прав» (Ariane Bilheran: L’imposture des droits sexuels, 2017), определяет Кинси как настоящего сексуального психопата и педофила.

Еще со своей скаутской молодости Кинси был известен своим эксгибиционизмом и тем, что засовывал себе разные предметы в уретру.  Кинси самостоятельно, без анестезии, обрезал себе крайнюю плоть, занимался самокалечением гениталий (стало известно, что он однажды встал на стул, закрепил веревку на потолке, другим концом обвязал свои тестикулы и … спрыгнул со стула!) Когда он умер — не из-за сердечного приступа, как объявили, а из-за воспаления гениталий, вызванного самокалечением – было медицински установлено, что он нанес себе серьезные увечья.

Комментарий Джудит Райзман: «Понятно, что они скрывают истинную причину его смерти — очень неудобно признавать, что «отец сексуальной революции», тот, кто «вырастил» всех «сексуальных воспитателей» в США, умер от злоупотребления одной из тех сексуальных практик, которые называл нормальными!»

Вместе с тем, что разоблачительной информации о Кинси  становится все больше, Институт Кинси предпринимает все усилия, чтобы преуменьшить ее и всячески противодействует тем, кто пытается выяснить правду.

В 2004 году Голливуд выпустил чисто пропагандистский фильм «Доктор Кинси» с Лаэмом Нисоном в главной роли, с целью реабилитировать его образ и выдать его за пионера современной сексологии и страдальца науки.

Джудит Райзман, вот уже несколько десятков лет разоблачающая Кинси и написавшая о нем несколько книг, встречает немало препятствий в своей работе, в том числе и угроз. Ее книги замалчивают, ей приходится защищаться в суде против лобби гомосексуалистов и педофилов. Не так давно ей удалось выиграть процесс против Playboy.

                         Дело Кинси живет и побеждает

Благодаря двойному лоббингу — университетскому и масс-медиа — уже с 50-х годов Кинси стали считать главным в стране специалистом в области сексуальности. Его «отчеты» произвели настоящую революцию. Под воздействием его «данных», которые были приняты за чистейшую монету, в США был изменен Уголовный кодекс. Вследствие того, что «современная сексология» устами Кинси признала сексуальные расстройства и девиантные поведения нормальными, многие уголовные статьи, предусматривающие наказание, были смягчены или вовсе отменены. Кинси как главный сексолог страны клятвенно заверил, что сексуальные преступники очень редко повторяют свои преступления, поэтому в их отношении были приняты существенные послабления.

Кинси объездил со своими лекциями весь мир. Он выступал перед тысячными аудиториями, включающими врачей, студентов, юристов, воспитателей, социальных работников — одним словом, вся западная культурная и интеллектуальная элита прошла через Sex education Кинси.

В американском обществе, таким образом, произошли глубокие изменения. Пуританские ценности сменились либертаризмом, все моральные табу пали  и понятие сексуальной нормы  практически исчезло. Произошла «нормализация» поведений, прежде считавшихся девиантными. Американская Психиатрическая Ассоциация вычеркнула из списка отклонений (то, что называется désordre pathologique)  гомосексуализм, садо-мазохизм, а также практически все девиации, кроме (пока!) педофилии. Закон, таким образом, адаптировался к нравам — предполагаемым! – среднего американца.

Джудит Райзман говорит о настоящем «деструктурировании мозгов»: следствием этой беспримерной манипуляции были постепенная деконструкция брака и семьи и деконструкция прежней модели отношений между мужчиной и женщиной. Сексуальность стала рассматриваться вне брака и воспроизводства, исключительно как activité de loisir — деятельность, приносящая физическое удовольствие. В современном обществе все должны «иметь право» на сексуальное удовольствие, на аборт и на контрацепцию. Mon plaisir est mon droit («Мое удовольствие — это мое право»), секс без табу  – все это началось в Европе под влиянием Кинси с конца 60-х годов.

Движение за «освобождение женщин»,  «освобождение геев», за легализацию педофилии, а также появление сексуальной индустрии и порнографии, таким образом, напрямую было запущено «Отчетами» Кинси. Педофилию Кинси рассматривал как «секс между разновозрастными партнерами» и считал ее совершенно нормальной, включая и инцест. Движение освобождения педофилии под названием NAMBLA (North American Man/Boy Love Association) — тоже « дитя »  Кинси. Основатель движения Gay Liberation Гарри Хэй всегда считал педофилов NAMBLA составной частью ЛГБТ и отстаивал их право присутствовать на гей-прайдах.

После Кинси в США были проведены подобные исследования сексуальных предпочтений американцев — на этот раз настоящими психологами и статистами – и выяснилось, что цифры Кинси преувеличены в десятки раз. Но это уже не помогло изменить ход истории.

Сегодня идеи Кинси активно продвигаются Кинси-институтом (The Kinsey Institute  for Research in Sex, Gender et Reproduction), который имеет статус консультативного органа при ООН, а также такими организациями, как Planned Parenthood Federation of America ( филиалы есть во всех странах Запада и в России) и  SIECUS,  (Sex Information and Education Council jf the Unated States, работает во всех странах). Обе организации напрямую связаны с Кинси-институтом.

Planned Parenthood — Планирование семьи – занимается снижением рождаемости посредством увеличения количества абортов и введением контрацепции, SIECUS видит свою миссию в сексуальном воспитании детей в школе. В 1983 году его президент Мари Кальдероне (она была также директором Planned Parenthood) объявила, что нужно развивать сексуальность детей в той же мере, что и их способность ходить и говорить. Вслед за Кинси в деятельности в качестве главы SIECUS она считает, что дети обладают сексуальностью с самого рождения и нужно всячески ее поощрять.

      Кинси и сексуальное воспитание детей в школе

Таким образом, сексуальное воспитание детей в школе опирается на следующие тезисы Кинси:

«С момента своего рождения дети являются сексуальными существами (они имеют оргазмы), и выражение этой сексуальности является безусловным, естественным и здоровым».

«Дети сексуальны, у них есть сексуальные мысли, и они делают сексуальные вещи… Родители должны принимать и уважать эротический потенциал своего ребенка».

«Ребенок — это 100% оргазмическое существо с рождения»

«Дети могут иметь сексуальные отношения со взрослыми, в том числе и со своими родителями, это благотворно для них» (пока эта идея Кинси не проходит, поэтому стараются снизить возраст «согласия на секс» (sexual consent).

« Дети нуждаются в сексуальном воспитании, и как можно раньше».

«Детям нужно показывать сексуальные акты (и гомо-, и гетеросексуальные).

«Дети вправе сами решать, как им поступать со своим телом (то есть вступать или нет в сексуальные отношения, в том числе и со взрослыми).

В программах по сексуальному воспитанию в школе  https://www.sante-sexuelle.ch/wp-content/uploads/2013/11/Standards-OMS_fr.pdf внедряется идея, что ребенок может давать согласие на секс, в том числе и со взрослым (sexual consent).  Более того, детям объясняют (это в программе!), что секс — это свидетельство привязанности и добрых чувств по отношению к человеку.

Комментарий Арианы Билеран к программе: https://www.youtube.com/watch?time_continue=217&v=NjAunurjtvw

Ранняя сексуализация детей в школе проводится с помощью бесед, а также игр: в Швейцарии, например, еще в 2014 году в детских садах раздавали набор игрушек («педагогический материал») в виде мужских и женских гениталий http://puteaux-libre.over-blog.com/article-suisse-des-kits-porno-pour-les-ecoliers-de-maternelle-et-de-primaire-123350688.html .

Таким образом, раннюю сексуализацию детей прячут за фасадом заботы о здоровье (предупреждение нежелательной беременности, а также болезней, передающихся половым путем — об этом начинают говорить уже с 8 лет!), а так называемые «сексуальные права», которые касаются не только взрослых, но и детей !— за фасадом «равноправия в области сексуальности».  https://www.ippf.org/sites/default/files/ippf_sexual_rights_declaration_russian.pdf

                                  Торжество псевдонауки

Сегодня идеи Кинси в области сексуальности доминируют. Промискуитет, гомосексуальность, адюльтер, мастурбация возведены в ранг универсальных и естественных видов активности человека. В обществе — в основном в образованных слоях –  утвердилась мысль, что практически все люди на самом деле бисексуальны. Люди не знают, что так называемая «шкала Кинси» не имеет под собой никакого научного основания.  Джон Мани – другой гуру сексуальной революции  (основоположник гендерной теории) – и вовсе утверждал, что исключительная гетеросексуальность ненормальна. Феминисты подводят к мысли, что гетеросексуальность вообще подозрительна — в том смысле, что именно в таких отношениях проявляется склонность мужчин к «феминициду».

Но и это еще не все. Деятели гендерной революции и радикальные феминисты подводят к идее, что термины «мужской» и «женский» должны быть отменены. Сексуальные ориентации и «концепты партнерства»  должны быть освобождены от какой бы то ни было нормы. Кинси говорил, что семья должна основываться не на биологических родителях, а на социальной «интерконнекции» людей без фиксированной нормы. Например, ребенок должен иметь право иметь четырех родителей!

Так что сексуальная революция не закончится на разрушении семьи, банализации «секса для всех» и сексуальных девиаций. На очереди — наши дети. Еще одна цитата из «Сексуального поведения самца человека» : «Маленькие дети нуждаются в новом социальном климате…В дезингибированном обществе большинство мальчиков могло бы иметь оргазмы уже с трех-четырех лет».

Источники

На английском:

http://www.drjudithreisman.com/

https://vimeo.com/183585875

https://www.youtube.com/watch?time_continue=5&v=_DeuGU6KiZc

https://www.youtube.com/watch?v=QiOlx_MJ1DY&t=52s

https://www.youtube.com/watch?v=stufhfZGCAw

https://icolf.org/fact/ecosoc-the-kinsey-institute-and-child-sexual-abuse/

https://concernedwomen.org/images/content/kinsey-women_11_03.pdf

https://wesselhoft.wordpress.com/2011/03/24/children-of-table-34/

https://www.thereismaninstitute.org/reisman-articles/2018/7/23/jodie-foster-judge-kozinski-and-playboy

На французском:

https://archivesmillenairesmondiales.wordpress.com/2013/06/08/alfred-kinsey-pedophilie-et-revolution-sexuelle/

https://www.youtube.com/watch?time_continue=2039&v=_2q7muKbxoI

http://dondevamos.canalblog.com/archives/2013/06/16/27446894.html

https://www.amazon.fr/Limposture-droits-sexuels-pedophile-totalitarisme/dp/1520919565

https://www.youtube.com/watch?time_continue=2&v=wgAC_Mxg4DU

Призыв французского педопсихиатра Мориса Берже подписать петицию против сексуального воспитания в школе:

https://aphadolie.com/2017/07/02/dr-maurice-berger-lanceur-dalerte-pedopsychiatre-tire-la-sonnette-dalarme-concernant-leducation-sexuelle-a-lecole-video/comment-page-1/

Дело Кинси, отца сексуальной революции, живет и побеждает. Альфред Кинси умер в 1956 году, но сексуальная революция с ее основным тезисом «человек как сексуальное животное не должен ограничивать себя никакими нормами и моралью» победила во всех западных странах.

Недавно наткнулась на видео Аси Казанцевой, где она объясняет восторженно внимающей публике основы учения Кинси: что все люди потенциально гомосексуальны и каждый может определить, где он находится по «шкале Кинси». Ася Казанцева — евангелист нашего времени, ее слову внимают как откровению. Только в отличие от настоящих евангелистов она не подвергается гонениям и физическим испытаниям, совсем наоборот.

Итак, «образованная» часть нашего общества, главным образом те, кто помоложе, уже впитала в себя основные идеи Кинси:

• Гомосексуализм — это хорошо. Все люди потенциально гомосексуальны.

• В области сексуальности не нужно ограничивать себя устаревшими нормами и моралью.

• Брак как общественный институт устарел.

• Детям нужно все объяснять про секс (по правде сказать, в этом пункте пока еще нет единодушия, но двигаемся в этом направлении).

  Теперь осталось лишь пойти дальше и принять более радикальные идеи Кинси:

• Ребенок является с самого рождения сексуальным существом, способным и стремящимся к получению сексуального удовольствия (эта идея лежит в основе школьных программ по сексуальному образованию в США, Канаде и в европейских странах).

• Таким образом в «сексуальных девиациях», в том числе и педофилии, нет ничего ненормального и нездорового. Главное — получить согласие ребенка на сексуальный акт.

• Порнография, мастурбация, секс-игрушки полезны и даже необходимы.

• Не существует половых извращений и девиаций, все формы сексуальности нормальны, ибо человек — это то же животное, а у животных нет норм и нет морали.

Во Франции скоро будет действовать закон о праве на искусственную инсеминацию для всех женщин. Этот закон, называемый PMA sans père («медицинская репродукция без отца»), то есть когда донор спермы остается анонимным и в документах ребенка не будет не только никакого упоминания о биологическом отце, но и графы об отцовстве, вызывает дебаты этического и антропологического плана.

Психоаналитик Жан-Пьер Винтер — один из тех, кто говорит об опасности такого закона и его глубоких последствиях. Дать всем женщинам право иметь детей с помощью анонимной спермы означает настоящий антропологический переворот. Это означает, что «общество организует исчезновение отца», говорит известный психоаналитик.

Итак, отец, pater — на что он? Какова его роль?

Psychologies : Почему вопрос об отце остается центральным, узловым, как вы говорите, тогда как стало возможным без него обойтись?

Жан-Пьер Винтер: Потому что Отец разрывает слитость, неразрывную связь матери и ребенка. Он «дефузионирует» эту связь.В сфере бессознательного Отец воплощает внешнее, фигуру Чужого. Но даже не это его определяет. Легче сказать, что означает — никогда не иметь отца. Мой опыт нескольких десятилетий в качестве психоаналитика удостоверяет, что это радикальное отсутствие, а значит, страдание. Отсюда с необходимостью возникает вопрос: каков минимум отца в психической жизни субъекта, чтобы можно было сказать, что у него был отец? Здесь не нужно путать с другим вопросом, с ловушкой, в которую нас заманивают в связи с вопросом однополого родительства — вопросом о «хорошем отце».

То есть?

Ж-П.В: Хороший отец — это добрый идеализированный папа, но это не весь отец. Отец — это когда речь идет о месте отца, уделяемом ему матерью (в «речи матери»). Она — сознательно или бессознательно — обозначает для ребенка, кто его отец, даже если этот человек отказывается быть его папой. Отказ этот, конечно, очень драматичен для ребенка. Франсуаза Долто, например, говорит, что ребенок знает, кто его отец, сразу после выхода из чрева матери и даже, может быть, раньше…

В чем особенность отношений с отцом?

Ж-П.В: Отец — это тот, кто разделяет, называя вещи своими именами. Например, он может сказать ребенку: «Не разговаривай таким тоном с моей женой», указывая на мать. Слово отца определяет место каждого. Достаточно одного раза, но чтобы это было сказано в нужный момент. Слово Отца устанавливает Закон, запрещающий инцест. Отец разделяет мать и ребенка, слитых биологически и эмоционально, таким образом препятствует инцестуальным отношениям между ними. Отец может быть в тюрьме, он может быть ужасным человеком, это не проблема. Отец — это проводник, он соединяет прошлое и будущее. Фигура Отца в нашем обществе очень хрупка.

Тогда что такое папа?

Ж-П.В: Это «униженный отец» (сниженный) по отношению к идеалу Отца, всемогущего и приносящего безопасность. Ребенок почти всегда замечает, что отец-папа — это клоун. Фигура Отца «снижается» в папе, и это необходимый момент в конструкции индивида. Папа — это не полностью Отец. Папа — это защитник, но он стал мешать сегодня. От этого папы общество хочет избавиться — à priori с помощью закона — и избавить от него детей, предлагая им жить с одной матерью, или с двумя женщинами, в случае лесбиянок. Или с двумя мужчинами, которые не «составляют» отца, как бы они ни хотели совпасть с идеологизированным образом «доброго папы».

Но ведь фигура Отца может быть воплощена одним из двух пап гомосексуальной пары…

Ж-П.В: Может быть, но которым из двух, если речь идет о ребенке, зачатом путем дачи спермы?

Почему?

Ж-П.В: Мы впадаем здесь в софизм: признано, что отец — это третье лицо. Таким образом, если верно, что «отец — это третье лицо», то верно и то, что «любое третье лицо есть отец». Это абсолютно искусственное риторическое утверждение! Приведу пример: поскольку вторая женщина в лесбийской паре — третье лицо, она может быть отцом. Но это на самом деле невозможно. Это софистическое рассуждение не принимает во внимание тот факт, что, если и верно, что в принципе любой может сказать «слово отца» (Борис Сирюльник называет это фигурами résilience) — это все-таки не означает, что он отец. Отец — это тот, кого желала мать, и желала его в такой степени, что захотела иметь с ним ребенка, которого он впоследствии признает своим. Конечно, в реальности не все происходит именно так. И действительно, многие обсессивные неврозы возникают именно от того, что тот, кого объявили ребенку папой в повседневной жизни, не всегда отец в голове матери. Здесь глубинный разрыв между «проживаемой» реальностью и реальностью «ощущаемой».

Но ведь ребенок не знает…

Ж-П.В: Бессознательное не ошибается. Это верно до такой степени, что психоаналитики были вынуждены прямо заявить: «Невроз ребенка возникает в постели родителей». Вот почему я считаю, что две лесбиянки или два гомосексуала, говорящие ребенку, что он «родился от того, что они любят друг друга», провоцируют двойное «скольжение смысла»: с одной стороны, ребенок очень хорошо знает, что он не может быть физически рожден от «любви» этих двух людей; с другой стороны, это приводит к исключению «третьего лица», то есть донора гамет. Таким образом вы прерываете генеалогическую цепь, которая позволяет уловить разницу между отцом и папой. «Папа» – например, второй муж матери — не вписан в генеалогию, а отец — да. Более того, он представляет символическую трансмиссию всех отцов его линии, которые сменялись до него.

Это очень патриархальное видение семьи…

Ж-П.В: Это всего лишь психическая реальность, которую мы констатируем каждый день, когда люди приходят на консультацию. Давайте вспомним миф о примитивной орде (mythe de la horde primitive), если вы не против. Фрейд заимствует этот миф у Дарвина, потому что находит в нем аналогию с тем, что слышит на своих сеансах. В «Тотеме и табу» Фрейд рассказывает следующую историю:

В самом начале человечества, в так называемый примитивный его период, доминирующий самец — отец — может «пользоваться» всеми женами, а сыновьям своим это запрещает. Сыновья сговариваются между собой и убивают отца — с согласия матерей. Затем его съедают, разделив между собой. Но убийство отца приносит им неизбывное чувство вины и ужаса. Они решают так организовать жизнь группы, чтобы избежать этого в будущем. Память об убийстве загнана в подсознание, но фантазм всемогущего отца сохраняется в психическом сознании каждого. Это миф. Фрейд констатирует, что отец, о котором говорят его пациенты, не идентичен отцу, которого они имеют в реальности. У большинства это несоответствие приводит к созданию того же персонажа, которого мы встречаем в религиях, в литературе и снах. Значит, это не выдумка, которую Фрейд украл у Дарвина, потому что она подходила для его теории! И от того, что мы решим избавиться от фигуры отца, он не исчезнет.

Если говорить о феминистской стороне, то это наводит на вопрос, которым Лу-Андреа Саломе уже задавалась: «А что делали жены во время убийства отца?» Если они были пассивны, то их сегодняшнее возмущение против отца понятно! В феминистском движении, таким образом, можно угадать желание признать свое участие в убийстве отца, как бы отчасти «взять на себя» это убийство — это мы видим в стремлении легитимного уничтожения власти патриархата.

Что происходит, когда отец отсутствует?

Ж-П.В: Если нет мужчины, чтобы воплотить, хотя бы отчасти, эту фигуру примитивного отца (первоначального), ребенок растет без возможности столкнуться с кем-то более сильным, чем он сам. В результате он создает себе некое сверх-Я, которое становится его отцом и который может запрещать ему все, что заблагорассудится, но и позволяет ему наслаждаться определенным количеством вещей. С этой поры ребенок становится жертвой более или менее интенсивной тревоги. Ему не остается другого выбора как подчиниться кому-то сильному — главе банды, каиду, диктатору, который будет иметь все черты примитивного отца. Это может быть шеф исламистов, шеф наркодилеров или, может быть, Трамп. Поэтому организовывать исчезновение отца социально опасно, особенно в случае одиноких женщин, желающих иметь детей путем искусственной инсеминации. Знать своего отца, иметь минимум отца — значит уменьшить тревогу.

Что вы советуете в случае искусственной инсеминации для лесбийских пар и для одиноких женщин?

Ж-П.В: Мы должны отказаться от анонимности донора спермы. Пусть это будет всего лишь имя, крохотный след в свидетельстве о рождении. Представьте: «рожден от неизвестного отца», «рожден от дачи спермы»… Все знают, от чего рождаются дети, и ребенок узнает, что был некто, мужчина, который, может быть, не захотел «играть в папу», но который пожелал оставить потомство.

Если взять в качестве примера лесбийскую пару с ребенком, у которого есть биологический отец, и который участвует в его воспитании — в чем здесь проблема?

Ж-П.В: Если ребенок знает, что он был зачат таким образом, что он может иметь отца, то тревога, связанная с представлением о его происхождении, несколько утихает.

Тогда в гомосексуальной мужской паре, в которой ребенок имеет мать — тоже нет проблемы?

Ж-П.В: В случае суррогатного материнства все по-другому. Вопрос здесь в том, как сложится связь ребенка с матерью — связь биологическая и эпигенетическая. Мы перешли от ситуации, когда был неизвестен отец ребенка, к ситуации, когда ребенок не знает, кто его мать. Та, которая дала свои овоциты? Та, которая выносила? «Интенциональная» мать? Юрист и психоаналитик Пьер Лежандр говорит, что человек — это генеалогическое животное. Увидим через три поколения. Человек должен знать, откуда он пришел и куда собирается идти.

Источник: https://www.pressreader.com/