Французский взгляд

Франция отказывается пополнить дрлгий список стран и территорий, так или иначе признавших понятие третьего пола. 

Вышли из бинарности M/F  Австралия, Нью-Йорк, Калифорния, Канада, Австрия, Дания, Германия, Нидерланды, Швеция, Мальта, Новая Зеландия, Аргентина, Южная Африка, Пакистан, Индия, Непал…

Франция отстаивает (пока!) бинарное разделение общества — на мужчин и женщин. В мае 2018 года Кассационный суд отказал шестидесятилетнему мужчине, «рожденному с микро-пенисом и рудиментарной вагиной», в просьбе записать его принадлежность к «нейтральному полу». Суд отметил, что внешне этот человек похож на мужчину ( тем более что женат) и заключил, что его просьба о перемене записи в актах гражданского состояния «находится в противоречии с его внешним видом и социальным поведением».

Более того, как отметил Кассационный суд, «введение третьего пола рискует привести к непредвиденным последствиям и вынудит  к глубоким изменениям во французском праве, основанном на бинарности полов».

                                              Битва за гендер

В Великобритании некто Christie Elan-Cane, « рожденная женщиной», но определяющая себя как non-gendered, вот уже более двадцати лет бьется за право называться в паспорте существом третьего пола. Она считает, что британское правительство дискриминирует своих граждан, разрешая въезд на свою территорию иностранным гражданам «третьего пола» и не давая возможности своим подданным иметь в паспорте подобную отметку. Активистка добилась права подать в суд на Passport policy Великобритании.

 Тирания меньшинств

Разделение общества на агрессивные «идентичности» – женщин, чернокожих, геев, трансгендеров, агендеров и т. д.-  громко требующих своих прав и обвиняющих остальных в дискриминации, привело к всеобщей войне всех против всех. Точнее, против одной категории, которой приходится отвечать за все прошлые грехи человечества — рабовладение, колонизацию и фашизм — это белый гетеросексуальный мужчина, особенно если он старше пятидесяти лет. Вся остальная часть общества, не относящаяся к этой проклятой категории, не несет ответственности ни за что, ибо является жертвой по определению. История и культура мыслятся таким образом исключительно в терминах «хорошо» и «плохо», а также противостояния «угнетаемых» и «угнетающих». Бесконечное возвращение на круги своя!

Бесконечное растяжение сферы индивидуальных прав человека *, вместо того, чтобы способствовать эмансипации личности, наоборот, оказывается гибелью для свободы.

Является ли запрет врагом свободы? Всегда ли «свобода» означает «разрешить»? Мюриель Фабр-Маньян, правовед, профессор университета Сорбонны, в своей только что вышедшей книге «Институт свободы» (Muriel Fabre-Magnan. L’institution de la liberté. 2018) говорит нам, что ответ совсем не прост. Автор обращается к истории создания концепта свободы в западном обществе. «Свобода, положенная в основу общего политического проекта (projet politique commun), постепенно превратилась в индивидуальные права, т. е. стала субъективным правом (un droit subjectif).  Но итог не тот, что мы ожидали — отвоевываются все новые и новые свободы, но они приводят к исчезновению прежних». Новые свободы, которыми беспрестанно пополняется наша жизнь, не оправдывают растущее число новых запретов и принуждений, которые все более и более ее сковывают. Автор констатирует, что право, т. е. юридическое разрешение вопросов, все больше проникает в личную жизнь. В качестве примера : некоторые всерьез предлагают,  чтобы государство контролировало равное распределение домашних обязанностей в семье! Понятно, во имя «прав женщин»!

Мюриель Фабр-Маньян анализирует современное понятие свободы (liberté moderne), которая рассматривается обществом как позитивная свобода (liberté positive). Эта «свобода», подчеркивает автор, имеет тенденцию становиться тиранической: под предлогом того, что она опирается на «согласие субъектов» (consentement des sujets), она зачастую самым серьезным образом посягает на исконные, жизненно важные права людей (на безопасную жизнь, на свободу мнения, на право не оставаться в меньшинстве в своей собственной стране, воспитывать детей в согласии с теми ценностями, на которых выросли предыдущие поколения и т.д.) Еще один красноречивый пример: Европейский суд по правам человека не так давно обязал Францию официально регистрировать детей, рожденных суррогатным способом за пределами страны. Французское же право, рассматривающее эту практику как противоречащую основному принципу  невозможности эксплуатировать человеческое тело в тех или иных целях (principe d’indisponibilité du corps humain), оказалось таким образом попрано.

Во имя бесконечного расширения сферы всяческих свобод мы присутствуем сегодня не просто при исчезновении все большего количества запретов, но и при подогревании спроса на новые права.  В действительности, уточняет Фабр-Маньян, «для того, чтобы было право на что-то, необходимо существование органа, контролирующего его исполнение». И добавляет с сарказмом: «Европейский суд по правам человека включает в право личности на автономию «право поддерживать сексуальные отношения». А кто будет проверять исполнение этого права? Государство? Может, нужно создать орган, «обслуживающий» сексуальные отношения людей (service public) ? »

Фабр-Маньян подвергает сомнению основополагающие мифы прав человека и развенчивает немалое количество широко распространенных современных убеждений. Не считая чисто технических юридических моментов, в книге рассматривается философский аспект понятия свободы, в духе идей Пьера Манана, изложенных в книге «Естественный закон и права человека».  (Pierre Manent. La loi naturelle et les droits de l’homme. 2018)

По мнению Пьера Манана, гомосексуальный брак, смена пола, эвтаназия, идея минимального дохода для всех (revenu minimum universel) – все эти «проекты»построены не на основе этических или политических необходимостей, а на сумасшедшей логике «прав человека» и неостанавливаемого слепого прогресса. «Прежний Закон был составлен из запретов, нынешний Закон составлен из разрешений. Человек перестал быть «разумным животным», он превратился в «чувствующее и чувствительное Я».

«Идет ли речь о нации, о семье или университетском образовании, наши институты не могут более легитимным образом ограничить современного индивидуума правилами и законами, ибо он не перестает говорить о своих желаниях и правах, а желание и право отныне почти одно и то же».

И Пьер Манан, и Мюриель Фабр-Маньян говорят нам о том, что запрет не всегда является врагом свободы. И что свобода не должна быть свободой разрушать то, что защищает и гарантирует свободу.

*Из последних «прав человека», которыми осчастливили французов:
— право для всех женщин на искусственную инсеминацию — в действительности же это право оборачивается правом на ребенка (droit à l’enfant)  http://www.psychologies.com/Famille/Maternite/Desir-d-enfant/Articles-et-Dossiers/Existe-t-il-un-droit-a-l-enfant
— недавно заговорили о «сексуальных правах ребенка»
(droits sexuels de l’enfant) https://www.lelibrepenseur.org/lire-absolument-limposture-des-droits-sexuels-de-mme-ariane-bilheran/
— есть такие феминистки, которые заговорили о «праве каждой женщины на оргазм»https://www.aufeminin.com/news-societe/t-as-joui-libere-jouissance-femme-s2881083.html
ну и так далее, список индивидуальных прав и свобод будет пополняться.

Беренис Леве (Bérénice Levet), доктор философии, эссеист, специалист по Ханне Арендт, оставив философскую сдержанность, прямо призывает освободиться от феминизма, этого «нового пуританизма». Миссию свержения этой ложной и опасной идеологии она возлагает на Францию.В подзаголовке ее книги: «Франция, страна галантности и либертинства, не отрекайся от себя!»

Беседа с автором на радио RCJ

Беренис Леве, вы написали очень смелое и воинствующее эссе! Вы объясняете нам природу этого нового феминизма, который мы видим повсюду, этой новой идеологии, которая взяла верх над феминизмом 70-х годов. #Metoo, дело Вейнштейна, #balancetonporc* — мы присутствуем при настоящей войне полов. Налицо возврат воинствующего пуританизма. Как мы оказались в такой ситуации?

Хочу уточнить, что речь идет действительно о неофеминизме, но я пытаюсь проследить в своей книге, что это не какой-то другой феминизм, что он берет свое начало уже в том феминизме 70-х годов. Теория феминизма тех лет уже тогда содержала в себе ненависть к мужчине и экзальтацию женщины. Ростки радикального феминизма, который бушует сегодня везде, уже присутствовали в том феминизме, который кажется нам нужным и справедливым. Дело в том, что вплоть до 90-х годов во Франции были еще живы saveur (saveur – вкус, сочность, смак, пикантность) и шарм прежних отношений между полами. Но борьба уже начиналась. Когда в 1977 году появился фильм Франсуа Трюффо «Мужчина, который любил женщин», феминисты развернули против него целую кампанию. Трюффо говорил впоследствии о рабски-феминистском духе этой кампании, о попытке манипуляции со стороны феминистов. Я упоминаю в своей книге также пьесу Жана Ануя «Трусики» (1978), которая хорошо показывает, каков он, феминизм, с самого начала. Я думаю, что именно esprit français, который был еще жив в 70е и 80е, явился условием того, что феминизм не смог победить в те годы. В 90е, под влиянием американской, англо-саксонской модели мы начали сомневаться в себе и позволили другой модели, чуждой нам, взять верх. То, что было противовесом, постепенно исчезло.

Вы говорите об этом англо-саксонском влиянии (к слову, Режис Дебре в своей последней книге тоже) — об идее transparence puritaine (пуританской «прозрачности»), которая так контрастирует с нашей французской моделью. Поэтому в заглавии вашей книги вы прямо призываете французскую нацию не отрекаться от того, что составляет ее особенность в отношениях полов. Французский дух — это игра, флирт, plaisir, marivaudage, séduction, art de la mixité des sexes… У них этого нет!

Да. К тому же все это проходит через язык,  jubilation de l’échange … То, что отличает Францию — это то, что мы не страшимся сексуального желания, возникающего между мужчиной и женщиной, не боимся этого возникающего (взаимного или нет) притягивания. Мы во Франции сочинили целую партитуру на эту тему — тему универсальную. Мужчина и женщина — это универсальная тема. И каждая нация сочиняет свою собственную партитуру — наша, французская, отличается легкостью, рафинированностью… Все это потеряно, отношения потеряли свою яркость, силу, вкус. Этот феминизм, который пришел к нам из США, очень боится «естественного» сексуального желания и сексуальности (la sexualité). Мы видим это и в желании установить настоящую цензуру в отношении произведений искусства.  Да, мы наблюдаем сейчас настоящую инквизиторскую лихорадку.

Вы упоминаете также инквизиторское желание, тоже пришедшее из США, снять с пъедестала статуи отцов-основателей, за их несоответствие сегодняшним моральным «нормам».

Конечно. Феминизм интересует меня еще и потому, что он — составная часть более широкого движения. Американский феминизм отталкивает от себя тем, что это феминизм идентитарный, в отличие феминизма à la française, универсального. Американский феминизм — это экзальтация частных идентичностей и очень проблематичное отношение к прошлому, ибо прошлое рассматривается с точки зрения сегодняшней морали. Во Франции тоже потребовали убрать статую Кольбера, переименовать улицы и лицеи, носящие его имя, потому что оно оказалось скомпрометировано. К слову, Ханна Арендт замечает, что, когда нападают на прошлое, нападают на язык, ибо язык — это творение прошлого. Все, что связано с прошлым, становится сегодня подозрительным.

Несколько лет назад вы написали эссе «Воображаемый музей Ханны Арендт». И в книге «Освободимся от феминизма!» вы возвращаетесь к мысли Ханны Арендт : «Цифры — это единственное, что способно впечатлить нашу эпоху». Действительно, в нашем обществе все измеряется цифрами, статистикой. Даже пользование Твиттером требует определенного количества слов…

Мы наблюдаем сегодня престиж количественного, всякого рода подсчетов и процентов. «Каждый второй или третий мужчина — агрессор и насильник» -это несравненная Каролина де Хаас. « Сотни тысяч женщин становятся жертвами сексуальных агрессий в транспорте»… «85% жертв — это женщины»… и так далее, и тому подобное, бесконечный поток цифр! Цифры — единственное оружие, способное еще впечатлять нашу эпоху. Ханна Арендт очень современна, это ценный гид для тех, кто желает разобраться в нашей эпохе, кто хочет понять le présent, настоящее. Я люблю ее фразу о мрачных временах, которые случаются в истории, когда публичное слово не выявляет реальность, а затемняет ее (Quand la parole publique occulte le réel). То, что происходит вокруг #metoo — это пример сам по себе. Нам залили уши невероятным количеством якобы самоочевидных истин, но на самом деле это занавес, задернутый над реальностью.

В эпоху #metoo и #balancetonporc мы видим парадоксальным образом, что обвиняют одних и тех же, что это трибунал à géométrie variable. Например, наши феминисты не знают, как быть с тем фактом, что Бернар Канта, убивший свою сожительницу — левый активист. Кстати, Вейнштейн тоже поддерживал демократов…

Да, какое это было бы облегчение для феминистов, если бы Канта был из правых! Насколько все было бы проще! Deux poids, deux mesures !

Я не хочу причислять себя к феминистам потому, что феминистов как раз нет там, где они должны сегодня быть — а именно на «потерянных территориях республики»***, в арабских кварталах.  Это единственное место, где они должны сегодня быть, но их там нет. Они охотятся исключительно на белый патриархат. Белый гетеросексуальный мужчина, желательно старше пятидесяти лет, к тому же еврей (как Даниель Строс-Кан и Вейнштейн) — то это идеальный преступник! По отношению ко всем другим насильникам — Кельн, тысячи изнасилованных девочек в Великобритании — у феминистов никаких претензий! Недавний случай в Париже, как вы помните, в связи с кварталом Шапель-Пажоль, где женщинам не дают прохода десятки, если не сотни день и ночь находящихся там мужчин магрибского происхождения. Это было за пять месяцев до дела Вейнштейна. Как только Le Parisien об этом написала и стало известно, что люди подписывают петицию, все левые медиа всполошились, и все те, кто осмелился поднять эту тему, были обвинены в «недостатке сдержанности», «бессовестном использовании в политических целях», в «спазме идентитаризма»! А предводительница феминистов Каролина де Хаас предложила в качестве разрешения проблемы расширить тротуары! И вот грянуло дело Вейнштейна — никто и не вспомнил о «необходимости сдержанности» и подобных вещах! Все медиа бросились рабски обслуживать новостной фронт. Значит, достаточно поменять фигуру обвиняемого… Феминисты всегда удивительно искусны в деле маскировки реальности, и это при том, что на словах у них всегда виноват мужчина вообще.

То есть женщина – это вечная жертва мужчины, рожденного насильником.

Именно так. Главное здесь — это то, что они дают исключительно принижающий портрет женщины. Женщина, получается, это слабое и ничего не понимающее существо! Она не понимает, что своим присутствием, своим видом, поведением может внушать желание, она абсолютно невинна и  ни о чем не подозревает! Сексуальное желание, согласно этим феминистам, рождается само по себе, без участия женщины. Это опасное толкование, далекое от реальности, при этом сознательно оккультируется природа взаимоотношений между полами. В 70-е годы французский феминизм хотел добиться равной ответственности для женщин, во главе угла стояла идея, что каждый — женщина точно так же, как и мужчина — отвечает за то, что с ним происходит, каждый ответствен за свою судьбу. Они боролись в этом направлении. Тогда как сегодня — совсем наоборот, женщина никому ничего не должна, ни за что не отвечает, женщина — это жертва от природы.

Это соответствует идее виктимизации в широком смысле.

Да, это входит в более широкие рамки. Возьмите девиз феминисток «Мое тело принадлежит мне». Я показываю в книге, как эта формула превращается в что-то противоположное по отношению к condition humaine. Конечно, «мое тело принадлежит мне», мы присутствуем в мире посредством нашего тела. Но я не могу полностью отвергать чей-то взгляд на меня, этот взгляд в какой-то степени конституирует мою идентичность. Чего мы хотим? Мы хотим мужчин, которые, из страха быть обвиненными, абстрагировались бы от существ, сделанных из плоти – из женской плоти (des êtres de chair  – féminine) и предпочитали бы скорее смотреть на créatures virtuelles в своих смартфонах? Мы хотим им запретить ощущения и чувства?

Значит ли это, что мы пришли к концу того, что называется drague («заигрывание», «приставание»)? К концу выражения сексуального интереса? К концу спонтанных взглядов, улыбок, слов (иногда и выходящих за рамки приличия, это правда)? Вы говорите о журналистке Сандре Мюллер, которая запустила  #balancetonporc…

Да, она провела весь вечер вместе с этим мужчиной – «мой палач», как сказала она о нем впоследствии – это была вечеринка с алкоголем, и в пять утра (!) он ей сказал: «Ты — мой тип женщины, у тебя большие груди, я тебе обещаю оргазм на всю ночь». И все, дело на этом закончилось! Она ему отказала, и он больше не приставал. То есть дело на этом закрылось, вербальной агрессии не было. Она же сказала впоследствии, что ей была нанесена такая неописуемая травма, что она «провалилась в пространственно-временную дыру»,  долго не могла прийти в себя и т. д. Сандра Мюллер не только обнародовала имя своего «агрессора» – в результате он потерял работу, был всенародно опозорен и осмеян,  вся жизнь у него пошла под откос — но и призвала всех женщин поступить как она, а именно обнародовать имя своего сексуального агрессора (у каждой женщины обязательно должен быть таковой!), со всеми подробностями — фамилия, имя, где работает и т. д. Это настоящий призыв к доносительству и преследованию мужчин.

Вы приводите в вашей книге цитату из Оруэлла: «К 2050 году, а может, и раньше, всякое знание прежнего языка исчезнет, вся литература прошлого будет уничтожена. Шекспир, Мильтон, Байрон останутся исключительно в версии новояза. Они будут не просто превращены во что-то другое, а в нечто противоположное тому, чем они были». Это действительно страшно, и, кажется, мы к этому идем?

Это есть проект и дух феминизма, это то, что они предпринимают против языка. Требование феминизации языка основывается на идее, что женщины могут чувствовать, что дело касается их (se sentir concernées) только в том случае, если будут введены обязательные «женские» окончания.  То есть если вы скажете просто citoyens («граждане»), женщины не воспримут это по отношению к себе, поэтому обязательно нужно говорить citoyens et citoyennes («граждане и гражданки»), точнее, «гражданки и граждане»! Поэтому les droits de l’homme ( « права человека» )  предложено поменять на  droits humains, потому что у слова homme феминисты хотят отнять его универсальное значение, ибо это слово обозначает сначала «человек», а потом «мужчина». Таким образом в выражении droits de l’homme феминисты читают «права мужчины». Согласно феминистам, вся западная цивилизация, с ее законами, нравами, устройством городов — сделана белым мужчиной для белого мужчины. Поэтому нужно все разрушить, и начать надо с языковых конструкций. Тот факт, что французский язык возложил на мужской род универсальность обозначений (слова мужского рода могут относиться к женскому), говорит о том, что язык — это сфера, где половое различие не является определяющим. Язык свидетельствует таким образом об универсальности человеческого существования (condition humaine). Это исключительно важно, это зафиксировано в языке. Феминисты хотят стереть это условие, они хотят ввести половое различие абсолютно во всех сферах.

Но ведь инклюзивное письмо не может все-таки изменить общество?

Да, но… Как сказать! Инклюзивное письмо все больше внедряется в нашу жизнь. Например, книга Паскаля Бланшара Sexe, races & colonies написана инклюзивным языком. Это не удивляет, ведь Бланшар — ярый феминист, анти-колониалист, анти-расист и пр. Но потихоньку инклюзивный язык проникает и в административные тексты, и в школьные учебники… Феминистский новояз входит в обиход. Это внушает большую тревогу.

Еще в 1992 году блистательный Филипп Мюрэ (Philippe Muray) сказал, что l’envie de pénis ( фрейдовское «желание пениса») наших феминистов сменилось на l’envie de pénal («желание наказать»).

Очень точное замечание! Сторонники #metoo говорят нам, что-де наконец-то женщины могут свободно свидетельствовать, что мы живем в обществе, которое угнетает и унижает женщин. Я напомню две вещи: во-первых, Филипп Мюрэ придумал свое знаменитое l’envie du pénal в 1992 году, кода были приняты первые законы о преследовании за «сексуальные домогательства». Во-вторых, в 2003 году Элизабет Бадинтер публикует свою книгу «Ложный путь» (Elisabeth Badinter « Fausse route »). Причина ее появления — невыносимая, по словам автора, феминистская пропаганда о «насилии патриархального общества по отношению к женщине». Элизабет Бадинтер, одна из ярких фигур французского феминизма, изобличает склонность нового феминизма к виктимизации женщины  и криминализации  мужского пола.

В 2018 году мы получили #Metoo. Каковы его причины? Почему дело Вейнштейна получило такой всемирный отклик? Во-первых, мы имеем взрыв соцсетей. Феминисты пользуются соцсетями, чтобы распространять свое «благое слово». А медиа и журналисты, вместо того чтобы попытаться осмыслить и критически отнестись к происходящему, свели себя просто-напросто к функции резонаторов соцсетей. Что еще важно, это появление феномена хэштега. Вспомните, когда было дело Доминика Строс-Кана, не было такой безумной охоты на мужчин, хотя американцы нас всячески к этому подталкивали. С одной стороны, французы были еще склонны прощать сексуальные фраски, с другой стороны, не было еще феномена хэштега.

Я считаю, что Франция должна взять на себя миссию, если можно так сказать, спасения нас всех от феминизма. Как сказал один известный француз, «Франция не должна ни от кого выслушивать уроков морали, она сама должна учить других».  Во время кампании #metoo я обратила внимание на то, что есть люди в других странах, которые опираются на нас и рассчитывают на Францию, чтобы не сдаться, не отступить перед этой этой безумной идеологией, не подписать капитуляцию.

*#balancetonporc — французский эквивалент #metoo, означает буквально «выдай твоего хряка (агрессора)»

**Пьеса Жана Ануя «Трусики»(La culotte) была поставлена на сцене Théâtre de l’Atelier в сентябре 1978 года. Краткое содержание: Во Франции свершилась феминистская революция. Женщины завоевали власть и приступили к суду над фаллократами. Леон де Сен-Пре, академик, вот уже несколько дней прикован цепями к столбу позора. Его жена обвиняет его в том, что он «обрюхатил» домоработницу…

***«Потерянные территории Республики» (Les territoires perdus de la République . 2002) – название книги коллектива авторов, пишущих о многочисленных пригородах и кварталах, находящихся под влиянием салафизма.

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=PJ6GUtAoqDM

Известная песня Baby it’s Cold Outside, классика Рождества, подверглась цензуре на американском и канадском радио. Обоснование? «Банализация харрасмента». Матье Бок-Коте, канадский социолог, комментирует феномен.

В США песня Baby it’s Cold Outside считается классикой Рождества. Ее поют с 1948 года. Речь в ней о том, как мужчина уговаривает женщину остаться у него под предлогом того, что на улице холодно. Она не соглашается, он удваивает напор, она сопротивляется, он пытает удачу, она кокетничает и в конце концов дает себя уговорить. Каждый год на Рождество эта песня звучала отовсюду. Но в начале декабря 2018го несколько американских радиостанций заявили, что эта песня недостойна звучать на радио. Сегодня, в контексте #MeToo, эту песню невозможно стало воспринимать как раньше. Канадские англофонные радиостанции последовали за американскими и тоже запретили ее.

В Америке с каждым годом свирепеет цензура, и происходит это почти всегда по одному и тому же сценарию. То или иное произведение (картина, фильм, роман…) становится вдруг мишенью виктимарного лобби, которое заявляет, что означенное произведение травмирует определенное количество людей, напоминая им пережитую агрессию (агрессия эта могла произойти также в историческом прошлом!). Обществу ничего не остается как подчиниться. Так в США появилось новое право человека: право не быть оскорбленным. Граница между тем, что можно и что недопустимо в художественном высказывании, определяется теперь этим диктаторским меньшинством, этими сверхчувствительными профессиональными «жертвами».

Это новое «право человека» сопровождается программной деконструкцией основных «схем доминирующей культуры». Например, вирильность сведена к «токсичной маскулинности». Все, что относится к «старому миру», становится мишенью деконструкции, которая сводит отношения в обществе к простому разделению на «доминирующих» и «доминируемых».

Если говорить конкретнее, культуру нужно подвергнуть чистке. Мы уже видели это намерение при манифестации 2017 года, где милитанты-антирасисты выставили требование убрать статуи лидеров Конфедерации, как будто уже их присутствие означало одобрение рабовладельчества (Статуи, кстати, убрали по всей Америке). Другой пример: Мемфисский кинофестиваль отказался от ежегодного показа «Унесенных ветром».  Вирус радикального прогрессизма свирепствует и в американских университетах, где идеологическая чистка проходит под прикрытием «postcolonial studies ». Под лозунгом борьбы против расизма, сексизма и гомофобии успешно предпринимается символическое искоренение базовых категорий западной цивилизации. Новый мир под контролем politically correct приходит к неизбежному созданию индекса запрещенных произведений искусства.

Это идеологическое перевоспитание приняло невиданный размах в системе школьного воспитания, которое больше занимается перевоспитанием, чем собственно образованием. Эмансипация новых поколений заключается de fait в их дезападнизации (désoccidentalisation). Цель — создать очередного «нового человека», без корней, без исторической и культурной памяти, отмытого от остатков «старого мира», идеологически податливого и послушного новой идеологии — прогрессизму.

Цензура Baby it’s Cold Outside говорит еще об одном важном аспекте — о мутации отношений между полами в Америке, в которой отчетливо наблюдается соблазн к возврату пуританизма. Общество охвачено стремлением осуждения флирта, обычных стратегий обольщения и соблазнения между мужчинами и женщинами, бывшими в ходу с тех пор как стоит мир. Теперь они обязательным образом ассоциируются с коварным обманом и агрессией. Таким образом логично будет запретить историю и литературу вообще. Американский феминизм претендует на полное перевоспитание сексуального желания — ибо в его основу (феминизма) положена параноидальная идея, что западная цивилизация основана на «культуре изнасилования», созданной белым мужчиной. Отсюда идея преступности западной цивилизации, которая внушается и явно, и подспудно.

Новую обсессию «сексуального согласия» (Sexual consent) нужно понимать именно с этой точки зрения. В строгом смысле слова необходимость согласия никто не отрицает. Но радикализация этого понятия с необходимостью приводит к контрактуализации любовного желания. В США уже существуют телефонные приложения, позволяющие зафиксировать sexual consent, то есть придать «законную форму» – на случай трибунала — каждому этапу любовного акта. Мы вступаем в новый мир, очищенный от нежелательных движений, слов и взглядов, асептизированный, гигиеничный, мир , из которого изгнано все человеческое.

Поэтому нужно сопротивляться, нужно петь гривуазные песни, песни с намеком и подтекстом, такие, как Baby it’s Cold Outside… Давайте петь также простые песни о любви! Даже самые простенькие и сладкочувствительные из них дают лучшее понимание человека — этого животного под названием «человек» — чем эти новые комиссары неофеминизма, стремящиеся «зачистить» западную культуру.

Источник: http://premium.lefigaro.fr/vox/societe/2018/12/14/31003-20181214ARTFIG00244-mathieu-bock-cote-le-nouveau-puritanisme-americain-progresse.php 

Кристоф Гиллюи в своей книге Периферийная Франция (Christophe Guilluy LaFrance péripherique. 2014) очень хорошо объяснил, откуда проистекает движение Желтых жилетов и какова его социология. В 2014м этого движения еще не было, но периферийная Франция уже существовала и предпосылки для ее восстания назревали.

Есть две, а еще точнее – три Франции. Первая – это Франция больших городов, Франция Парижа, Бордо, Лиона. Вторая, периферийная Франция – это люди, живущие в пятидесяти, ста километрах от больших городов, поэтому они ежедневно нуждаются в автомобиле, чтобы ездить на работу. Отсюда их массовая реакция на повышение цен на горючее.

Во Франции больших городов, в свою очередь, есть две составляющие: это элиты, небольшая каста благополучного класса, людей, «выигрывающих в глобализации», то есть имеющих с нее бенефис. Это высокооплачиваемые «кадры» крупных предприятий, люди с престижным образованием, экономисты, компьютерщики, преподаватели университетов, журналисты, интеллектуалы… Они могут жить в любой мировой столице, для них это не имеет значения. Это, если можно так сказать, «глобализация сверху» (la mondialisation par le haut).

Но есть и другой слой общества выигрывающих от глобализации, хоть и в другом жанре — это арабские пригороды, которые живут сегодня практически по закону шариата. Там произошла ре-исламизация: если первоначально, еще в 70е годы, там жили преимущественно коренные французы и новоприбывшие из Африки еще не успели установить свои правила, то сегодня там господствует закон шариата. Мы видим здесь « глобализацию снизу » – эти арабские пригороды тоже имеют очевидный бенефис с глобализации.

Французский средний класс, эти самые Желтые жилеты, не должен бы жить так далеко от больших городов, от этих мест, где создаются богатства. Почему они оказались отдалены от самых динамичных экономических центров? Потому, что сначала они вынуждены были покинуть большие города – из-за цен на жилье, а несколько десятилетий спустя они должны были бежать из пригородов – от массово прибывающего мусульманского населения. Они бежали от каидов и от имамов. Они бежали из пригородов, потому что это была уже не Франция. Таким образом средний класс, «белая Франция», оказавшаяся в местах, где очень мало школ и больниц, мало общественного транспорта, мало рабочих мест, восстала в образе Желтых жилетов против своего унизительного положения. Потому что средний класс — это тот, кто проигрывает в глобализации (потеря рабочих мест из-за дезиндустриализации, делокализации, бесконечных брюссельских «норм» и правил…) Желтые жилеты восстали против глобализации «сверху» и «снизу».

Тогда как для иммигрантов, приехавших в основном из Африки, из Магриба, жить во Франции — это неслыханный шанс. Они живут в пригородах – поблизости от центров, где можно работать в ресторанах, в обслуживании, они пользуются общественным транспортом, медициной, школами, причем практически бесплатно. А если они не работают, они получают многочисленные пособия. Они пользуются привилегиями, которых нет у среднего класса, у коренных « белых » французов.

Когда Макрон сделал «уступку» Желтым жилетам (обещал повысить определенной категории минимальную зарплату), он подчеркнул, что это будет «дорого стоить» стране – 10 миллиардов евро. А вы помните, во сколько обошлось Франции обновление инфраструктуры пригородов, где живут прибывшие из Магриба? Так называемый план Борло  – 40 миллиардов! И что мы имеем? Они все побили и там по-прежнему грязно. 40 миллиардов! И это не считая того, во сколько нам обходится ежегодно такая статья расходов, как «политика города»  – государственные средства направляются преимущественно в эти кварталы. Тогда как территории вокруг больших городов, так называемый périurbain, где живет французский средний класс, совершенно заброшены, в них ничего не вкладывается.

Желтые жилеты — это очень разные люди. У них нет единого управления, и это очень хорошо, иначе они бы пропали. Социологический состав — рабочие, мелкие служащие, мелкие коммерсанты, нижний и средний медперсонал, шоферы… Обратите внимание, того, о чем мечтали крайне левые — что французский пролетариат и мусульманский будут рука об руку бороться с богатыми — не сбылось. Так вот, почему арабские кварталы не присоединились? Потому что они не задеты проблематикой Желтых жилетов, это их совершенно не касается. Желтые жилеты — движение исключительно французское, это то, что мы называем classes populaires françaises . Это, повторяю, « белая» Франция, petits blancs – «маленькие белые»  . Так вот, фантазм крайне левых — «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – полностью провалился. Мы не увидели ни алжирского флага (обычно мы его видим каждый раз после футбольных побед), ни марокканского, ни турецкого… Никто не призывал бороться против «дискриминаций» и «фобий». Несли исключительно французский флаг и пели исключительно Марсельезу, не Интернационал. Это говорит о том, что Желтые жилеты трепетно относятся к французским институтам и желают «продолжения Франции». Они действуют с острым историческим сознанием, с мыслью о том, что именно народ творит историю.

Движение Желтых жилетов исторически напоминает жакерии. Что в нем необычно, так это то, что произошло неслыханное для сегодняшнего времени обострение классового сознания. В воздухе витает напряжение настоящей классовой борьбы, как в XIX веке. Я не раз читал в последнее время, что в Европе и США мы возвращаемся к прежнему, как в XIX веке, уровню неравности доходов  между классами. Хотя для Франции это еще не совсем так — у нас есть социальная помощь для бедных, то есть богатства как-то еще распределяются среди населения. Но мы видим — с обеих сторон,  со стороны глобалистской буржуазии и со стороны «маленьких белых» – такую взаимную ненависть, такое презрение, чего не было на протяжении всего XX века. По уровню эмоционального накала это напоминает июнь 1848го года, и это напоминает Коммуну. Классовая ненависть возродилась — это ужасает и потрясает.

Популизм сегодня — это крик о помощи, это крик народа, который не хочет умирать. Некоторые говорят, что популисты не смогут управлять, потому что у них нет опыта — посмотрите на Италию, там у власти популисты!

Макрон не воплощает государство, Макрон воплощает техноструктуру, которая воспринимается тем более враждебно, потому что навязана извне, из Брюсселя. Корни и причины движения Желтых жилетов — в либеральном повороте при Миттеране, в политике свободного товарного обмена поверх границ (libre-échange), причины его лежат в дезиндустриализации, иммиграции, то есть в политике глобализма. Евро, например, выгодно Германии, но не Франции. Таков идеологический контекст этого движения.

Макрон сейчас между двух жерновов. Он не будет искать политического решения проблемы Желтых жилетов, даже если бы захотел, потому что это означало бы отказ от европейской модели, к которой он собирается подогнать Францию. Тем более что именно для этого он и был избран мировой финансовой элитой — это ни для кого не секрет — чтобы окончательно навязать Франции глобальную модель.

Поэтому популизм — это не столько желание народа взять в свои руки управление государством, это его желание овладеть собственной судьбой.

Обратите внимание, английский народ проголосовал за Брексит, но элиты всячески препятствуют проведению в жизнь воли народа. Мы живем уже не при демократии! У народа есть две возможности участвовать в жизни страны — посредством выборов и посредством референдумов. Но элиты умудряются принимать решения против воли народа. Французы проголосовали против Маастрихтского договора, то есть против Евросоюза в 2005 году — ему тем не менее его навязали. Народ не хочет внеевропейской иммиграции — Меркель и Макрон ведут политику иммиграционизма… Поэтому популизм — это бунт народов Европы и США против враждебной им политики, которую ведут их элиты.

Я думаю вслед за Мальро, что цивилизация — это то, что скапливается вокруг религии (tout ce qui s’agrège autour de la religion) . Люди поняли самое главное: чтобы защитить свою цивилизацию, нужно защитить свою религию.

Из дебатов Эрика Земмура о Желтых жилетах  https://www.youtube.com/watch?v=lifMopj09og

Примечание: Земмур дебатирует в этом видео против Паскаля Бланшара, известного продвигателя идеи неизбывной вины западной цивилизации и ярого неофеминиста, автора книги Sexe, races et colonies, которого не перевожу, ибо противно.

Пьер-Антуан Плакеван в своей книге (Pierre-Antoine Plaquevent . Soros et la société ouverte. Métapolitique du globalisme. 2018) рассказывает о нескольких десятилетиях тайного влияния соросовской сети на европейскую политику.

Беседа с автором книги на TV Libertés от 08.01.2019.

Когда мы наблюдаем за нашим современным обществом, мы видим множество сил, которые прилагают все усилия для его деконструкции. Вы же считаете, что все эти силы объединены в одном векторе — в персонаже Джорджа Сороса, который является, по-вашему, мотором деконструкции нашего мира.

Да, это так. Сорос — это одна из голов гидры глобализма, одна из самых активных. В своей книге я пишу о том, что благодаря своей сети Open Society Сорос, в которую с 80-х годов он вложил 14 миллиардов долларов, активно влияет не только на международную политику, но и на внутреннюю политику стран, прежде всего по миграционному вопросу и сосьетальным изменениям (гендерная тематика, права сексуальных меньшинств, разрушение института традиционной семьи, эвтаназия, легализация наркотиков).  Только за 2018 год Сорос потратил на это примерно один миллиард долларов.

Кто такой Сорос? Олигарх, спекулянт, хищник, филантроп, благодетель? Все одновременно? Что это за персонаж?

Это финансист, миллиардер, который считает, что на него возложена миссия — привести человечество в однородное бесконфликтное состояние. Сорос и не скрывает своего проекта, он признается, что уже с детства был одержим мессианическими фантазиями. Цель Сороса — растворить государства-нации и объединить человечество под одним глобальным правлением (gouvernance globale). Идея « открытого общества » – один из главных агентов растворения национальных идентичностей,  препятствующих окончательной победе либерализма. Сорос, как и Ленин, преследует такую же интернациональную унифицирующую цель, только другими методами, он делает это мягко и поэтапно, используя новые технологии, в том числе социальную инженерию (social engineering). К тому же это Ленин, который может сам себя финансировать. Если бы среди консерваторов нашлись люди, которые, подобно ему, были бы готовы вкладывать миллиарды в противоположный проект, то можно было бы успешно ему противодействовать.

Сорос действительно хочет блага человечеству – так, как он это понимает, конечно – или это способ делать деньги?

И то, и другое одновременно. Как это часто бывает в истории, идеология обычно служит для социального позиционирования. Что интересно в случае с Соросом, так это то, что он всегда хотел быть философом и хотел воплотить в жизнь свой конкретный проект для человечества. Сорос идет по следам Карла Поппера (см. книгу Поппера «Открытое общество и его враги»), но его проект радикальнее попперовского. Напоминаю, Поппер — идеолог либерализма и господства рынка. Рынок для него выше политики, выше идеологий. Во имя универсальной открытости все человеческие группы должны слиться в единой — мировой экумении всех наций и этний. Сорос использует концептуальный инструментарий Поппера, от него же он заимствует диалектическое противостояние «открытого» и «закрытого» общества.

Что означает «открытое общество»?

Идея «открытого общества», подаваемого исключительно позитивно, на самом деле не более чем маска для сокрытия конкретной цели — привести человечество к единой форме управления, которое будет осуществляться посредством Gouvernance Mondiale. Сорос – либерал только там, где это ему выгодно, а именно на уровне государства-нации — экономический и сосьетальный либерализм действует как агент деконструкции, растворения национальных и этнических идентичностей и стирания «укорененности» европейцев в традициях и собственной истории. Но на общемировом уровне, когда все нации и народы будут «растворены» в общей магме — то здесь он за жесткую планификацию. Таким образом, проект Сороса — это не что иное, как ре-актуализация социализма. Это интернационализм, реализованный банкирами. В своей книге я говорю о том, что без помощи финансовых структур большевизм ничего бы не добился. Сорос — это та же идеология, но с помощью современных методов и технологий, и действует он менее брутально, в отличие от большевиков.

Чтобы избавиться от коммунизма, понадобилось несколько десятилетий. Неужели эта идеология, такая рудиментарная и имеющая множество лакун, может быть насаждена опять?

Ее могут использовать как праксис, как метод управления населением. Я говорю о кибернетике, социальной инженерии. На Сороса сильно повлиял Грегори Бейтсон, отец кибернетики. Кибернетика рассматривает общество как сумму человеческих групп, на которые нужно влиять и которыми нужно управлять. Чем дальше мы идем, тем больше будет таких социальных движений, как Желтые жилеты, потому что это реакция населения на «социальную инженерию», на радикальный космополитический проект. Кстати, сам Сорос понимает, что не может добиться стопроцентного согласия общества на навязываемые реформы, поэтому он называет эти всплески недовольства «исторической рефлексивностью» – когда все усилия «социальных инженеров» не могут ни предвидеть, ни так легко справиться с реакцией недовольных масс.

В настоящее время Сорос испытывает большие затруднения — его выставили из России, также из Венгрии, из Италии, Трамп тоже против него. Таким образом, Сорос на данный момент может опираться только на Западную Европу, прежде всего на Францию и Германию. Поэтому понятно, почему французские власти так жестко подавляли движение Желтых жилетов, откуда идет эта радикализация государственной политики в их отношении.

Таким образом, Сорос замешан во всем том, что негативно для Европы: иммиграционистской политике, легализации наркотиков, промотировании сексуальных меньшинств, гендерной теории… Он везде!

Основной вектор его воздействия — это иммиграция и сосьетальные преобразования. Сорос проводил лоббинг в пользу легализации наркотиков в ООН, эту кампанию мы наблюдали во всех медиа. Кроме того, Сорос очень активен в свержении законно избранных правительств, это известная методология цветных революций.

Open Siciety регулярно инвестирует в театры операций американского и англо-саксонского империализма. Например, во время сирийского кризиса Human Rights  Watch, возглавляемая бывшим президентом Open Society, подготовила всю « документацию » для обвинения Асада. То есть сначала выдвигаются обвинения, организуется реакция мировой общественности, потом целый ряд соросовских неправительственных организаций (ONG) занимается обеспечением доставки сирийских мигрантов в Европу. Соросовские сети задействованы на всех уровнях – они берут на себя всю работу, вплоть до создания гуманитарных коридоров от страны-источника до страны-приемщика мигрантов. И это не говоря о том, что идеология  « открытого общества » инфильтрируется в структуру европейских институтов и правительств.

То, что происходит сегодня в мире с иммиграцией, напрямую связано с деятельностью Сороса. Меркель позаимствовала многие пункты плана Сороса по приему мигрантов, который он опубликовал на своем сайте незадолго до этого. Open Society вложила 60 миллионов долларов в миграционную политику европейского континента, и это не считая 500 миллионов, которые Сорос выложил из собственного кармана – на поддержку предприятий, которые ангажируются принять мигрантов на работу и « интегрировать » их. Именно благодаря Соросу Европа стала платформой перемещения миграционных масс.

Сорос действительно вездесущ. Я показываю в своей книге все сферы его действия, сектор за сектором.

Соросовская сеть неправительственных организаций распространена по всему миру, на всех континентах. А что во Франции? Насколько глубоко присутствие Сороса? Кто связан с Open Society во Франции?

Сорос очень активен во Франции, безусловно. У нас есть такие люди, как Жак Аттали, который и не скрывает своего восхищения Соросом. Если говорить о соросовских сетях, то это прежде всего Black Lives Matter в его французской версии. Open Society уже несколько лет поддерживает кампанию по обвинению французской полиции в том, что она дискриминирует цветные меньшинства. Безусловно, есть французские политики, напрямую связанные с Open Society. Необходимо составить список этих людей и обратить внимание на то, что именно они делают, какую именно работу проводит Сорос в нашей стране.

Любопытно отметить, что с ним сотрудничают даже консервативные политики. Например, канцлер Австрии Себастьян Курц является членом аналитического центра European Council on Foreign Relations, основанного Соросом. Это объясняет перемену позиции Курца по отношению к Орбану и тот факт, что недавно произошли переговоры представителя Австрии с Соросом о перенесении соросовского Central European University из Будапешта в Вену, потому что их попросили из Венгрии.

Femen ведь тоже финансируется Соросом?

Да, Femen с самого начала фининсируется Соросом. Не случайно их поддерживает Аттали. На Украине соросовские ONG долго работали на оранжевую революцию. Соросовский метод вмешательства во внутренние дела государств был досконально испытан на Украине. Теперь они используют там другой рычаг — нацизм. Об этом пишет в послесловии к моей книге Люсьен Сериз (Люсьен Сериз — автор книги «Возврат на Майдан. Гибридная война НАТО»). Сорос использует все рычаги, в том числе и националистские. Например, он поддержал националистов Каталонии, которые подрывают существующее государство — Испанию. Разного рода сепаратистские движения — это манна для политтехнологов-глобалистов, которые умело используют их в своих целях.

Сорос воздействует также на медиа? Вы говорите, что на Западе идет настоящая война против независимых медиа?

Да, идет настоящая война против альтернативной прессы. Сорос утверждает, что борется за «открытое общество», но очень не любит свободную информацию в интернете и соцсетях. В Давосе он ругал Google и Facebook за то, что они, по его словам, «минируют» общество. Сорос — глобалист, но принадлежит к старому поколению. Соцсети для него — это враг, они могут повредить его проекту.

Недавно мы видели, что Facebook запустил расследование против Open Society, чтобы выяснить, не исходили ли атаки против него от Open Society. Сорос в ответ обвиняет Facebook в «конспирологии». Более того, некоторые американские миллиардеры, поддерживающие Трампа, враждебны Соросу, они не хотят соросовского проекта для человечества.

Ваша книга очень основательно документирована. На самом деле нам довольно трудно поверить, что французская «большая пресса» подкуплена Соросом. Но если посмотреть – Le Monde, действительно, защищает Сороса.

Конечно, наша «большая пресса» является орудием распространения идей Сороса. Le Monde уже давно демонетизирована и не протянет и недели без государственного финансирования. Экономический и классовый интерес этих изданий, если говорить в марксистских терминах, состоит в защите идеологии «открытого общества», что позволяет им позиционировать себя в качестве «гуманистов» и таким образом отстаивать свою идейную гегемонию над обществом. Они кровно заинтересованы в распространении этих идей, от этого зависит их выживание. Можно перевести этот вопрос в другую плоскость — рассмотреть, какую конкретную связь каждый из олигархов — владельцев прессы поддерживает с Соросом.

Все объясняется: Le Monde поддерживает Макрона, а Макрон — это « мальчик Сороса», его «ученик», если позволите. Непонятно только, почему тогда именно Le Monde вытащила на свет «дело Беналла», которое так дискредитирует Макрона? Значит, Соросу не удается все-таки все контролировать?

Все дело в rapports de force, в соотношении сил, которые существуют внутри самого глобалистского течения. Я тут как раз говорил о вражде между GAFA (Google, Apple, Facebook, Amazon) и Open Society. Проект Сороса — однородное человечество без границ, без конфликтов, но это невозможно реализовать в принципе. Поэтому, как и коммунизм, он перейдет в более жесткую стадию. Попытки жесткого подавления движения Желтых жилетов показывает, что чем дальше мы продвигаемся к идеалу «открытого общества», тем больше глобалисты будут употреблять жесткую полицейскую силу, чтобы удерживать свои позиции.Это связано также с тем, что реализация их проекта приводит к постепенному уничтожению corps intermédiaires (политических партий, синдикатов, ассоциаций — образований, находящихся между индивидом и государством).

Можно, подобно Сталину по поводу папы римского, задаться вопросом «а сколько у него дивизий?» Посмотрите, в Италии Сорос вынужден был отступить. Маленькая страна, но смелый президент. Не говоря уж о том, что его давно уже выгнали из Венгрии и России. Получается, что Сорос не всесилен?

Напоминаю, что Орбан сам в 90е годы получил соросовский грант. Сорос, слава Богу, не дьявол во плоти, это всего лишь самый активный персонаж глобализма, представитель мирового гипер-класса. Я объясняю в своей книге, в чем состоит его проект, какова их цель, чтобы мы смогли вооружиться против него. Вопрос здесь не в том, «сколько у него дивизий», а сколько миллиардов. Международная политическая система (пусть это будет схематично) построена следующим образом: высшие финансовые круги плюс глобалистская идеология на самом верху, чуть ниже — медиа, выполняющие роль церкви общественного мнения и технократы, то есть власти, не избранные демократическим путем (Евросоюз) и сеть неправительственных организаций, ниже — наши парламенты и политики, выполняющие директивы, спущенные сверху. Таким образом, репрезентативная демократия, в которой будто бы мы живем — это фикция. Если мы, предположим, сможем поменять власть в стране — мы окажемся лицом к лицу с остальными этажами этой конструкции. Именно это происходит сейчас в Италии, Венгрии — они борются с Евросоюзом и мировой финансовой олигархической верхушкой. Но в принципе это возможно сделать. Для этого нужно, во-первых, идентифицировать этот политический проект, который претворяется на наших глазах — последнее свидетельство тому Пакт о миграциях. Далее, необходима политическая воля. Нужно понять, что они будут идти в этом направлении любой ценой, у них нет плана В. Они не изменят свою повестку дня.

Мы видим тем не менее, что европейские народы восстают против волны имиграции, направляемой на наш континент. Сорос, видимо, не ожидал этого.

И да, и нет. С одной стороны, для него это непрятный сюрприз, с другой — как бы предвидя сопротивление общества, он часто говорил об «исторической рефлексивности» – непредвиденных и непросчитываемых реакциях «человеческих групп» в ответ на оказываемое давление. Это означает, что социальная инженерия не может стопроцентно управлять обществом, иллюстрацией тому является движение Желтых жилетов.

«Открытое общество» – это новая утопия. Это как коммунизм, это невозможно реализовать. Утопии опасны не только и не столько попытками их реализации, сколько их последствиями. Когда мы выйдем из этого безумного процесса, мы окажемся перед реальными проблемами. Поэтому нам нужно как можно скорее вернуться к realpolitik, как это делает Путин, Трамп, Орбан. Только это может нас спасти — выйти из идеологии и вернуться к политике реального. Глобалисты хотят обратного — они смешивают политику с идеологией, более того, они растворяют политику в морализме. Они навязывают ложные идеалы и ложную мораль, чтобы добиться своих целей.

В «открытом обществе» делается как в Старом мире — деньги и власть передаются по наследству. В случае с Соросом его сын, вероятно, наследует и деньги, и утопию?

Да, сын Сороса получит двойное наследство — и финансовое, и идеологическое. В любом случае машина запущена (с 80-х годов), дело Сороса будет продолжено. Обратите внимание, Open Society считается частной организацией, но на самом деле она является партнером государств и проводит давление на такие международные политические институты, как Евросоюз и ООН. Это говорит об отсутствии демократии в наших странах, потому что нами фактически управляют люди, не избранные демократическим путем. Фразеология «прав человека», стремление «демократизировать закрытые общества» – это монструозное лицемерие и манипуляция.

Значит, плохая новость — Сорос не умрет.

Да, но есть и хорошая — мы перешли к новому этапу, мы осознали опасность и начали бороться с этой утопией. Мы осознали, что нужно идти в направлении мультиполярного мира — к региональным геополитическим объединениям, которые снова будут функционировать согласно вестфальской логике. Сорос прилагал огромные силы против администрации Трампа, с помощью демократов и посредством крупных медиа — потому что Трамп опасен для Сороса. Если сердце соросовской империи — США – склонится в пользу экономического национализма и протекционизма, его проект действительно в опасности.

Наша ближайшая задача — и Франции, и Германии — избавиться от Сороса.

В определенном смысле Май 68 был первой цветной революцией — первым инструментом социальной инженерии, чтобы вытолкнуть Францию из ее политической модели, то есть из альтернативы Запад-Восток. В этой модели у Франции была суверенность, войдя же в евроглобализм – она ее потеряла. Нам нужно свершить обратную революцию. Французы все больше понимают это, но нам не хватает политических инструментов для действия.

Итак, один из этих инструментов — это книга Пьера-Антуана Плакевана «Сорос и открытое общество. Метаполитика глобализма». Спасибо!

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=MM9eYwAhZ8Y

Беседа (запись от 9.01.2019) с автором недавно вышедшей книги «Сорос и открытое общество : Метаполитика глобализма» ( Pierre-Antoine Plaquevent. Soros et la société ouverte : Métapolitique du globalisme. 2018).

Источник : https://www.youtube.com/watch?v=IgbZTagmFWo

Пьер-Антуан Плакеван — независимый журналист и эссеист.

Один из блогеров Желтых жилетов, Fly Rider — так, кажется, его зовут — сравнил движение Желтых жилетов с Майданом (он восхищается Майданом, представляя его как борьбу за гражданские права). Это сравнение шокирует, потому что в действительности Майдан не имеет ничего общего с Желтыми жилетами. Да хотя бы по форме:    Майдан происходил исключительно на центральной площади, в одном-единственном месте, люди находились там день и ночь. Тогда как Желтые жилеты — движение нецентрализованное, люди выходят только по субботам, но по всей Франции. Майдан финансировался американцами — ничего подобного в случае с жж, это своя, автохтонная революция, без всякого финансирования.

Что вы можете сказать об этом как автор книги о Соросе и о финансированных им цветных революциях?

Да, Майдан происходил совершенно по другому сценарию. Все происходило на центральной площади, это было что-то вроде сцены, куда приходили выступать «актеры», действующие лица этой революции (1.35: фото Бернара-Анри Леви, Джона Маккейна, выступающих с трибуны Майдана). Остальная часть города и страны практически не была затронута. То есть уже по форме абсолютное несовпадение.

Сорос был очень активен на Украине и влиял на события с помощью своей сети  International Renaissance Foundation . Он всегда считал (как и Бжезинский) Украину тем рычагом, который должен отделить Европу от России и отодвинуть Россию в ее азиатские пространства. Нужно было отделить Украину, чтобы помешать России быть империей. Это доктрина Сороса в отношении Украины.

Некоторые русские журналисты, как например Киселев, ошибаются, видя в движении Желтых жилетов очередную цветную революцию. На самом деле это первая в истории революция, в которой народ использует достижения технологии (интернет) и политтехнологии, бывшие на службе у глобалистов, и он использует их против самого глобализма. Желтые жилеты — это первая в истории революция против последствий глобализма, и она все более и более будет становиться революцией против самого глобализма.

Победа Сороса была в избрании Макрона, а не в появлении Желтых жилетов.

Безусловно! Появление Желтых жилетов можно интерпретировать как проявление так называемой теории рефлексивности (théorie de la réflexivité), которую как раз часто упоминает Сорос. Это появление чего-то неожиданного, непредвиденного, против чего «социальная инженерия» оказалась бессильна и чего не могли предвидеть новейшие методы «моделирования» событий. Действительно, под давлением всей этой социальной инженерии и явлением ее последнего агента — Макрона — произошел социальный взрыв, крышка скороварки взлетела в воздух.

Между Майданом и Желтыми жилетами  нет ничего общего, это противоположные явления.

 Те, кто с энтузиазмом поддержал Майдан – Андре Глюксман, например, или Бернар-Анри Леви — эти люди просто терроризованы движением Желтых жилетов. На главном макроновском канале BFM TV физически ощущался страх, это было видно, например, у такой известной макронистки как Рут Элькриеф.

Да, эти люди поддержали переворот на Украине, они поддержали арабские революции, они поддержали «революцию» против Асада — вместе с иностранными агентами – а что касается революции Желтых жилетов в собственной стране — то тут они кричат, что она вовсе не народная. На самом деле, чтобы увидеть истинную подоплеку вещей, вы берете их интерпретацию и смотрите в прямо противоположном направлении. То есть правда в прямо противоположном направлении. Там были анти-народные революции, а здесь — народная. Там действовала  идеология про-глобалистского меньшинства, мотивированная и оплаченная из-за границы, а здесь — наоборот, это революция французских производителей и французского трудящегося люда, который не может более достойно жить плодами своего труда. Вспомните, ведь давно говорили, что когда в холодильнике ничего не останется, придет революция. И вот она пришла. Холодильник многих французов пуст, вот они и вынуждены выйти на улицу, чтобы кричать об этом.

Важный момент в движении Желтых жилетов: насилие и радикализм здесь идет со стороны власти. Настоящая радикальность Желтых жилетов в другом — в том, что они длятся во времени и продолжают удерживать давление на власть. Бурные революционные вспышки быстро угасают, как это произошло на Майдане, потому что они были организованы идеологическим меньшинством, которые воспользовались нужным моментом. Но это быстро спадает, а Желтые жилеты длятся.

Майдан проиграл уже накануне падения Януковича — вспомните, там произошло прямое вмешательство иностранных держав (Франции, Германии, Польши — под руководством Джо Байдена), которые заставили Януковича подчиниться плану «выхода из кризиса». Поэтому, и это совершенно очевидно, движение Желтых жилетов противоположно Майдану.

Да, Желтые жилеты — это анти-Майдан, потому что Майдан долгие годы подготовлялся натовскими службами, в школах и университетах велось определенное воспитание, медиа распространяли анти-русские настроения.

Эта знаменитая декларация Виктории Нуланд, где она призналась, что США вложили в Украину пять миллиардов долларов. Что в общем-то обошлось им не так уж и дорого, в конце концов.

Но я хочу вернуться к термину, который вы употребили – «революция французского производителя». Это значит, что люди продолжают работать и выходят на манифестацию только по субботам. То есть это может продолжаться бесконечно долго.

Абсолютно. Это может в принципе длиться вечно. К тому же мы подходим практически к концу общества потребления, и поэтому для трудового класса это самый лучший способ провести свой уик-энд — выйти на улицу с гневными лозунгами.

Удивительно, но здесь есть свой положительный момент — а именно ре-социализация этих людей, то есть между ними возникают новые связи, настоящие человеческие отношения. Желтые жилеты сдружились между собой, они справляют дни рождения, даже свадьбы, они празднуют вместе Рождество, в маленьких коммунах по субботам добровольцы готовят сэндвичи на всех манифестантов. Тогда как проект «открытого общества» – это когда все сидят в социальных сетях, при том что настоящая связь между людьми отсутствует. Общество атомизировано, каждый индивид сам по себе, это такое бесцельное брожение социальных атомов, невротических индивидов, ставших  целью самого себя. А на улице, которую Желтые жилеты «вернули себе», они вернулись также к политическому  – в философском смысле (on recrée le politique).

Поэтому такие люди, как Этьен Шуар, профессор права, далекие от радикальности, подвергаются такому агрессивному нападению в медиа — а все потому, что он говорит о необходимости возвращения к настоящему смыслу политической жизни в полисе, он говорит о том, как люди должны участвовать в жизни полиса. Франция — страна политического (le pays du politique), и этот возврат к политическому происходит сейчас, на наших глазах, потому что это наша генетика. Глобализм — это уничтожение политического, он отнимает у людей их автономию. Проект Сороса, Поппера, «открытого общества» – это конец политического (la fin du politique) . Макрон — это инкарнация конца политического во Франции.

Нам внушили, что «гражданское общество» должно вызвать к жизни замечательных деятелей, депутатов, что должны прийти гениальные кадры. Макроновская партия LREM создана в обход старых партий, он уничтожил прежнюю политическую систему, и теперь пришла очередь  самоуничтожиться его собственной партии. В результате, как мы надеемся, должно произойти возрождение политического (la renaissance du politique).

В нашем первом видео, где вы представляли вашу книгу «Сорос и открытое общество», мы говорили о слабом интеллектуальном уровне нынешних элит, что особенно бросается в глаза с депутатами LREM, партии Макрона. Все эти люди интеллектуально очень, скажем так, скромного уровня, без политической культуры и общей культуры вообще. Они не владеют концептами. В общем, Марлен Шиаппа… (Министр равноправия женщин и мужчин). Они представляют собой что-то пост-подростковое, выставляют свою наивную эмоциональность (поддельную) как добродетель, это такой двухкопеечный сентиментализм… Мы видим полную неспособность макроновской элиты ответить на движение жж, по-настоящему политическое и по-настоящему революционное движение.

Потому что это конец логического процесса развития «открытого общества», где политическое было сведено к экономическому управлению, к эквиваленту деятельности консьержа в многоэтажном доме. Политики сегодня — это не люди, управляющие полисом, это люди, служащие передаточным механизмом навязанной сверху идеологии. Кто там – «наверху»? На вершине пирамиды находится международная финансовая система вкупе с идеологией глобализма, затем медиа, создающие «общественное мнение» – это сегодняшняя Церковь общественного мнения, потом идут технократы, приводящие в исполнение решения, принятые наверху. Настоящая власть не в парламенте, а в инстанциях, которые не избирались демократическим путем — это Евросоюз, технократия, различные ONG (неправительственные организации), продвигаемые Соросом. Наши так называемые политики — это куклы на пальцах. Они на «передовой линии», им приходится принимать на себя столкновение с людьми, потому что это об них разбивается народный гнев, они оказываются таким образом в постоянной битве с населением. Сколько это может длиться? Я как-то говорил, что даже если жж смогут создать какую-то политическую форму и заменить нашу парламентскую систему, им будет далеко до победы! Они окажутся лицом к лицу с другими уровнями Системы — международной финансовой системой, системой евробюрократии, медиа. Мы хотим вернуть Etat-Nation — национальное государство, а это примат политического, это примат политического суверенитета.

То, что делают Желтые жилеты — это анти-Сорос, анти-Майдан. Как вы думаете, может ли Сорос вмешаться, чтобы воспрепятствовать движению жж? Прямо или косвенно, профинансировав ту или иную организацию? Каковы его рычаги? Что он может сделать, чтобы помешать французам освободиться от давления глобалистских структур?

Надо прежде всего найти тех, на кого он смог бы опереться. Не нужно забывать, что методология Сороса — это «un homme d’Etat sans Etat », то есть «государственный деятель без государства». Можно иметь миллиарды, но нужно также иметь хороший передаточный механизм для распространения своего влияния на общество. На кого он может опереться во Франции? Например, есть такой экономист, эссеист, продвигатель идеи gouvernement mondial («мировое правление») — Жак Аттали. Он очень ловок и осторожен в своих декларациях, он не демонстрирует прямо свою ненависть и презрение к жж, как Бернар-Анри Леви. Он говорит что-то вроде: «нужно понять жж, нужно к ним прислушаться», «это люди, которые не ищут эффективной альтернативы», «мы должны ориентировать ситуацию к лучшему» и т. д. (Видео 12.15). Жак Аттали, например, один из таких миссионеров-глобалистов, и он очень активен. Известно, что он попечительствует «выращиванию» новых глобалистских кадров, он был один из тех, кто «присмотрел» Макрона на высший пост задолго до того, как французы узнали о нем.

Нужно сказать, что Сорос опирается сегодня в основном на Францию и Германию, потому что Орбан давно уже выгнал его из Венгрии (страны, где он родился), его попросили из России, итальянцы тоже не захотели его присутствия на своей территории. Поэтому народные европейские движения за автономию, называемые «популистскими», сильно беспокоят Сороса и не дают ему закрепить свое влияние в Европе. Желтые жилеты в этом смысле — это наша надежда на сохранение Франции, ее суверенитета и национальной идентичности. Это наша борьба против безумного проекта Open Society.

Перевод мой

Совсем недавно открыла для себя этого философа (оказывается, он еще и русофил). Очень интересный и глубокий анализ движения Желтых жилетов.  Это интервью сделано в январе, до того, как народное движение Желтых жилетов против глобализма, убивающего французский средний класс,  было фагоцитировано (буквально съедено изнутри) левыми силами.

Но Янник Жаффре (Yannick Jaffré) — исторический оптимист. Он пишет о «вторжении народа в Историю», которое не останется без последствий.

Перевод беседы с небольшими сокращениями: https://nos-medias.fr/video/gilets-jaunes-un-printemps-francais-18012019

TOPSHOT – Yellow Vests (Gilets jaunes) march behind a banner reading  » Yellow vests are angry » as they participate in a protest rally against high fuel prices in Rochefort, south-western France on November 24, 2018, part of a movement which has mushroomed into a widespread protest against stagnant spending power under the French President. / AFP / XAVIER LEOTY

Четыре года спустя после нашумевшего романа Soumission («Покорность»), Мишель Уэльбек публикует свой новый роман, седьмой по счету, под названием Sérotonine .

Герои Уэльбека, как мы знаем, страдают от депрессии и зависимы от алкоголя и медикаментов, следовательно, проблема наличия серотонина, этой субстанции, от которой зависит ощущение счастья, становится экзистенциальной.

В новом романе нет ни единого упоминания ни об исламе, ни о мусульманах — эта тема оказалась слишком больной для Уэльбека. Мало того, что роман Покорность вышел именно в тот день, когда исламские террористы расстреляли Шарли Эбдо, и среди убитых был старинный друг Уэльбека, экономист Бернар Марис, этот роман стоил ему обвинения в исламофобии, угроз для его жизни, необходимости передвигаться под полицейской охраной и последующей продолжительной депрессии.

В романе Серотонин Уэльбек возвращается к своей изначальной теме, к своему обычному углу зрения — он изображает Францию глазами среднего француза, одинокого, депрессивного, зависимого от алкоголя и медикаментов, потерявшего надежду обрести хоть какое-то счастье и лишенного либидо. Либидо — в прямом смысле и в переносном, то есть воли к жизни.

Уэльбек-провидец

Все заметили, что Уэльбек в своих романах предвидел самые трагические события. Еще в Платформе, вышедшей 4 сентября 2001 года, он описал масштабный исламский теракт — через неделю случились башни-близнецы в Нью-Йорке. Выход в свет  романа Покорность, где речь идет об исламизации Франции и избрании президента-мусульманина в 2022 году, совпал с терактом против Шарли Эбдо. В романе Серотонин, писавшемся в 2016-17м годах, писатель рассказывает о восстании нормандских крестьян — своеобразное предчувствие «желтых жилетов».

Но страшнее всего то, что Уэльбек описывает закат западной цивилизации, который происходит вот тут перед вами, на глазах. Он писал уже о всех провальных (с его точки зрения) проектах модерности — libération sexuelle, révolution numérique, трансгуманизм, мультикультурность (а на самом деле исламизация) Европы… В романе Серотонин Бальзак XXI века обращается к теме уничтожения французского крестьянства как класса. Европейский Союз с его проектом насильственной глобализации систематически и последовательно добивает последних животноводов, фермеров, производителей местной сельхозпродукции. Земли распроданы китайцам, везде распад и отчаяние. Кстати, Уэльбек по первой специальности — инженер-агроном и говорит об этих вещах отнюдь не как сторонний наблюдатель. «Пока мы имеем чуть больше 60 тысяч фермеров-животноводов в стране, – говорит рассказчик, – через пятнадцать лет их останется не больше двадцати тысяч. Это результат претворения в жизнь большого социального плана, но это секретный социальный план, невидимый, люди исчезают индивидуально, каждый в своем углу, и это никогда не становится предметом обсуждения на канале BFM TV ».

Герой Серотонина воплощает Францию, которая не хочет умирать. Или предпочитает умереть стоя. В романе нормандские животноводы, доведенные до отчаяния, блокируют автомагистраль. Происходит вооруженное столкновение с полицейскими,  два десятка человек убитых. Вот уже три месяца как Франция воочию наблюдает феномен «желтых жилетов» – восстание среднего класса, предвиденное Уэльбеком.

Тектонические плиты цивилизации

Но это еще не все. Уэльбек, как сейсмограф, регистрирует малейшие сотрясения тектонических цивилизационных плит. Он фиксирует effondrement spirituel – духовный обвал  поколения, произведенного на свет творцами Мая 68 : безрадостная сексуальность, основанная исключительно на перформативности, превращение человеческих тел (и душ) в рыночный товар, неостановимое движение проекта «человек» к трансгуманизму, исчезновение христианства как цивилизации и его ценностей вместе с ней, коллаборационизм элит и их сотрудничество с исламом. Великое Замещение (одной цивилизации другой)— термин Рено Камю — в действии!

Что делать, как быть в этом мире, который отрицает всякую трансцендентность? Романы Уэльбека — это отчаяние человека, живущего в мире чистой имманентности.

Мишель Онфрэ: «Уэльбек — великий романист западного нигилизма».